— Я сказал что-то не то? — он вопросительно изогнул темную бровь, тем самым заставив мою ярость вспыхнуть еще сильнее.
— Что-то не то? — передразнила его я, заметно повысив голос. — Да, Доминик. С тех пор, как я узнала, что ты дал клятву Черному Целителю, ты все время говоришь что-то не то.
Он едва заметно поморщился от визгливых ноток в моем голосе. Что поделать, мне никак не удавалось повлиять на свои эмоции. Впрочем, злость — единственная эмоция, которую я никогда не сдерживала.
— Мне нужно знать, где Черный Целитель держит моего брата, — на этот раз мой голос дрожал от охватившей меня ярости, а не от сдерживаемых слез, что меня очень радовало. — И если ты, Доминик Лорен, хочешь когда-нибудь увидеть меня еще раз, ты скажешь мне то, что я прошу.
Он воззрился на меня со злым прищуром:
— Пусть я никогда больше тебя не увижу, зато я буду уверен в том, что ты останешься жива.
Его глаза уже не были черными — они сверкали от гнева его Тьмы, и от Доминика исходила такая жгучая опасность, что любое другое существо на моем месте уже давно бы суматошно убегало сверкая пятками. Но своим шестым чувством — своей Тьмой — я знала, что он не причинит мне вреда.
К моему огромному сожалению, самое худшее, что мог со мной сделать Доминик — это ранить меня словами.
— О, в этом ты ошибаешься, — я безумно улыбнулась, когда почувствовала, что от меня исходит ровно та же опасность, что и от Доминика. Воздух между нами искрился Тьмой. — С тобой или без тебя, но я найду Черного Целителя и заставлю его заплатить сполна. И за попытку моего похищения, во время которой чуть не убили Вив. И за удавшееся похищение моего брата. Я буду убивать его долго, Доминик. Медленно и мучительно. Чтобы он понял раз и навсегда, что связываться с родом Дели нельзя. — Он стоял, как вкопанный, а в глубине его глаз мерцала боль, но я четким шепотом продолжила: — А знаешь, что будет, если у меня не получится? Если он убьет меня раньше, чем я доберусь до него? В дело вступит моя семья. И тогда Черный Целитель не умрет, Доминик. Черный Целитель будет всю свою жизнь гнить в изоляторе в таких мучениях, которых раньше не мог даже представить. И моему отцу с дядей будет все равно, чудовище он или нет.
Доминик все стоял, со скрещенными руками на груди и затаенной болью в черных глазах.
— Я спасаю не только тебя, принцесса, — как-то очень устало произнес он на выдохе. — Но и его.
И эти слова поразили меня в самое сердце.
— Что? — еле слышно переспросила я, не в силах поверить в услышанное.
Доминик волнуется о Черном Целителе. Переживает не за меня, а за него. И теперь я точно знала, что мой дракон — предатель короны.
Отшатнулась, чувствуя назревающий в горле ком и сухость в глазах. Боль предательства — что может быть хуже? Доминик резко рванул ко мне, обхватил мои запястья горячими ладонями и приблизил свое лицо к моему. Сухость в глазах возросла в разы.
— Мари, — мое имя сорвалось с его губ с какой-то особой нежностью, от чего боль вновь напомнила о себе. — Я бы хотел рассказать тебе все, принцесса. Но не могу, потому что связан световой клятвой, — на последних словах в его голосе послышались рычащие нотки. — Во всем виноваты мои родители. Черный Целитель не чудовище — он лишь хочет отплатить им за то, что пережил по их вине. Это не война твоего рода, Мари. Это война моего. И мой род, зная это, все равно привлек твой, потому что все они лишь жалкая горстка трусов, пекущихся исключительно о собственной жизни.
Он говорил с такой горечью, что мне даже стало стыдно, что я его осудила. И в то же время в его тоне чувствовалось нескрываемое презрение к своему роду, что помогло мне понять…
— Ты ушел из рода из-за Черного Целителя? — в ужасе прошептала я и в ответ получила кивок.
Тьма, как же все запутано!
Бывший род Доминика втянул нас в свою войну. Моему роду нужны Лорены, поэтому отец с дядей не смогли отказать им в предоставлении защиты. Значит, мы в любом случае на их стороне, потому что просто не можем иначе. У Темных нет понятий «правильно» и «неправильно», есть только «выгодно» и «невыгодно». И в данный момент нам выгоднее поддержать Лоренов в их войне с Целителем, даже если они сами ее развязали.
Но что делать мне? Что делать мне, если из-за этой войны приходится выбирать между родом и Домиником? И все мое существо противится этому выбору, будто разделяясь на две половины одного целого.