— Я беспокоюсь, что в последнее время Эрик действительно играет слишком жестко. У него нет чувства самосохранения во время тренировок. Такое впечатление, что он надеется получить травму. Он… одержим. Сам не свой. Вспыльчивый.
— Надеюсь, ты звонишь не для того, чтобы попросить меня помочь с этим.
— Нет. Я просто звоню узнать, не нужны ли тебе билеты на завтрашнюю игру. Первый ряд, напротив нашей скамейки. Я могу оставить их в кассе.
Инстинктивно я начала отказываться. Как больно будет сидеть напротив Эрика в течение двух-трех часов? Смотреть, как он играет, и скучать по нему вблизи? Но я чувствовала, что мой отец пытается восстановить отношения между нами, и я не хотела отказывать ему.
— Конечно, это было бы здорово.
Мы попрощались, уже собирались повесить трубку, как вдруг мне в голову пришла мысль. Я не знала почему. Я даже не думала об этом раньше, но…
— Папа. Просто интересно. Каким фальшивым именем Эрик подписал контракт?
Прошло пару секунд.
Когда он ответил, в его голосе звучала недовольная улыбка.
— Он подписал его «Мистер Грета Велдинг».
Я закончила звонок в оцепенении, пульс бился у основания горла.
Ноги двигались сами по себе и понесли меня к окну, где я увидела Эрика, который снова занял свой пост возле моего дома. Его волосы растрепались от моих пальцев, губы распухли от энергичных поцелуев, руки скрещены. Абсолютно великолепен. Но не только внешне.
В гневе я забыла, как он пришел мне на помощь в клубе.
Как он нес ответственность за потерю своего друга.
Как он позволил мне сдерживать его, чтобы я была главной в свой первый раз.
Я была так сосредоточена на его уловке, что забыла о том, как яростно он боролся за меня. И это… это то, чего я не видела на протяжении всей своей жизни. И не испытывала. Ни с моей семьей. Ни с кем.
Он не такой, как все остальные.
Мое сердце билось так сильно, и я больше не могла отрицать.
Я знала, что должна была сделать.
Эрик
Я просто хотел быть без сознания.
Сколько бы я ни рисковал, но никак не мог поймать тот благословенный удар локтем в лицо, который окончательно вырубил бы меня. Я не хотел просыпаться, потому что боль была слишком острая. Мое сердцебиение начало замедляться, в голове полно песка. Назвать это худшими восемью днями в моей жизни — это еще не все, теперь от меня ждали победы в баскетбольном матче. Доказать ценность вложенных в меня средств, когда все, чего я хотел, — это быть за ее окном. Ждать ее за пределами класса. Когда я был рядом с ней, то хотя бы знал, что она не была мечтой.
Арена была забита до отказа, болельщики желали увидеть нового разыгрывающего в действии. Здесь было очень шумно и светло. Мой череп — тюрьма для непрекращающегося жужжащего звука, который за последние восемь дней стал только громче. Боль била по всему моему телу. Голова, грудь, живот. Мне передали мяч во время разминки, и он ощущался в моих руках как инородный предмет. Как бы я хотел прикоснуться к ее коже. Как бы я хотел войти в нее.
Как я остановил себя?
Как мне удалось выйти их этого тугого совершенства?
Я до сих пор не знал. Я просто не мог позволить себе стать для нее легкой добычей, потому что, Господи, это бы меня убило. Навсегда. Я надеялся, что, оставив это неоконченным, она сможет поддаться искушению и найти дорогу домой. С чем еще мне работать? Ни один из подарков, которые я посылал, не сработал. Ни одно из моих извинений не было достаточно хорошим. У меня заканчивались идеи, и мне было даже страшно подумать, что я буду делать, когда все варианты иссякнут. Сколько раз я мечтал выбить дверь в ее квартиру, перекинуть Грету через плечо, отнести домой и запереть?
Слишком много раз, чтобы сосчитать.
И это начинало казаться мне единственным возможным вариантом.
Грета будет ненавидеть меня. Но, по крайней мере, она будет со мной.
Это расстояние — пытка. Не слышать ее голос сводило меня с ума.
Я выполнял все действия, чтобы сделать бросок, передал мяч следующему игроку. Какие-то болельщики выкрикивали мое имя, и я планировал помахать им рукой, но тут я увидел ее.
Грету.
Сидя в стороне, одна, она смотрела на меня с… этой привязанность в ее глазах?
Есть ли у меня смелость надеяться?
Я замер на месте, сердце оглушительно стучало.
— Грета?
Улыбка расплылась по ее губам, глаза светились. И когда она встала, я впервые заметил, что на ней надето. Это майка Лос-Анджелеса. Еще до того, как она повернулась, я знал, что мое имя написано на спине, и, Господи, я направился к ней, пробираясь через фотографов и боковых репортеров, и гул в моей голове становился все тише, чем ближе я подходил к своей девочке. Пожалуйста, пусть она не будет миражом. Плод моего воображения после восьми ночей без сна.