– Очень нравится, – ответила я Арчи, когда он передал вино.
Я взглянула на него, поднеся бокал к губам.
– Не могу представить, где бы мне хотелось оказаться сильнее.
– И я.
– Даже не в Гленкаррике?
– Нет. Сейчас все совершенно. Давай за это выпьем и навсегда сохраним в памяти, сколько бы это «навсегда» ни означало.
Мы выпили, глядя друг другу в глаза. Я чувствовала, что Арчи может смотреть на меня и понимать меня, видеть глубь моего существа. В этом понимании было что-то волшебно утешительное. Словно одиночество грустных лет, которые я прожила, не касалось меня, пока он вот так смотрел. Арчи словно читал мои мысли – его лицо стало серьезнее. Он поставил бокал.
– Думаю, я должен кое-что объяснить, – сказал он. – Я являюсь единственным ребенком, мы с отцом были очень близки, но я больше похож на мать. Отца, увы, уже нет. Я страшно по нему скучаю, как и мама. Она никогда не уедет из Гленкаррика. Наверное, отчасти поэтому дом столько для нас значит – там был отец. Там он и есть. Как бы то ни было, моя мать – исключительный человек. Она выросла в Эдинбурге, но переехала в горы, где познакомилась с отцом. Они полюбили друг друга с первого взгляда. – Он помолчал, улыбнулся и продолжил: – Думаю, отец сразу понял, что она не такая, как все. Ему было все равно. Он принял ее такой, какая она есть. Хотя в его семье некоторые считали ее немного… странной. Но она вскоре освоилась в Гленкаррике, и местные ее обожали. Им легче было принять ее… необычные таланты.
Он отпил еще вина.
– Дело в том, что моя мать – медиум. Она этого не скрывает, не извиняется и ничего не объясняет. Она просто наделена способностью общаться с духами, которые перешли в иной мир, как она это называет. Меня это никогда не пугало, даже когда я был маленьким. Я рос среди странных сеансов и незнакомцев, которые вдруг появлялись на пороге и просили, чтобы мать помогла им связаться с ушедшими близкими. Она никого не прогоняла. Когда я был малышом, лет восемь-девять, наверное, мама увидела кое-что и во мне. У меня был дар. Сперва она заметила, что я говорил о мальчике, который приходил ко мне каждую ночь. Отец списывал это на сны или на воображаемых друзей. Не думаю, что ему так уж хотелось признавать, что в семье появился еще один «особенный». Но мама тут же поняла, что мой гость был духом. Призраком, если хочешь. Он стал первым из многих. После я часто встречал в темное время самых разных людей. Большей частью они жили в Гленкаррике. Иногда я помогал матери связываться с чьими-то друзьями и родными. Как я сказал, меня это никогда не пугало. Мы просто так жили.
Он замолчал, когда появился мсье Анри с дымящимися тарелками cassoulet.
– Мадам, прошу вас. Надеюсь, вам понравится.
– Пахнет чудесно, – сказала я.
– Лейтенант Кармишель, bon appétit.
– Благодарю вас, Альбер.
Когда он отошел от стола, мы оба с изумлением уставились на еду. После недель на пайке и мерзкой снеди из столовой еда, стоявшая перед нами, была действительно великолепна. Я чувствовала запах майорана и розмарина, чеснока и сладкого лука среди томатов, бобов и щедрых кусков кролика и колбас. Никогда еще я не предвкушала, как примусь за еду, с таким наслаждением. Но мне очень хотелось, чтобы Арчи продолжал. Я не хотела, чтобы этот порыв искренности ушел в никуда.
– Продолжай, – попросила я. – Ты рассказывал про свою маму. Про себя. Пожалуйста, не останавливайся.
– Знаешь, я никому и никогда об этом не рассказывал. Ни единой душе. Никому. Но хотел поведать тебе. Хотел, чтобы ты поняла. Хотел, чтобы ты увидела, – он запнулся, – что я понимаю тебя.
В это мгновение, казалось, весь зал, кроме нас, перестал существовать. Я больше не осознавала ничего, кроме совершенно удивительного мужчины, сидевшего напротив. И подлинного смысла его слов. Он знал меня. Он знал, кто я! Мне не нужно было скрываться или притворяться. Пытаться объяснить или найти оправдание. Его способность видеть то, чего не видели другие, устанавливать связь с иным миром означала, что я перед ним полностью открыта. Я не была сестрой Элиз или Бесс. То есть я была ими, но не только. Я была всем, чем когда-либо становилась. Элизабет Энн Хоксмит. Родившаяся, когда мир был куда моложе. Ставшая из простой знахарки бессмертной. Раз и навсегда, к добру или к худу, ведьмой. Сердце мое запело от радости. Я не смогла удержаться, слезы потекли и закапали с подбородка. Слезы чистого счастья!
– Осторожнее. – Арчи протянул платок. – Альбер обидится, если ты начнешь досаливать его и без того совершенное cassoulet.