– Боюсь, тут не Ритц, – сказал Арчи, зажигая в медном подсвечнике свечу и ставя ее на стол. – Но все это наше на остаток выходных. Нас никто не потревожит. Фермер – кузен Альбера.
– Здесь чудесно, – прошептала я, – просто чудесно.
В голову пришла мысль, и я не смогла удержаться, чтобы не спросить:
– Ты уже… уже был здесь? С кем-нибудь?
– Ни с кем, – он покачал головой, а потом шагнул ближе и взял меня за руки. – Честное слово, я не склонен увозить красивых молодых медсестер в уединенные дома посреди ночи. Я был тут лишь однажды, один. Мне очень нужно было передохнуть от фронта, но отпуск всего на пару дней длился. Мне хотелось тишины. Побыть где-нибудь, где можно успокоиться, хоть на какое-то время. Я сказал об этом Альберу. Он хороший человек. Старик предложил мне пожить здесь. Когда я поведал, что снова хочу погостить в этом доме, теперь с другом, что ж, он все устроил. Как-то обнадеживает, что среди всех этих несчастий встречаются такие небольшие проявления добра, правда?
Я улыбнулась и кивнула.
– Поверить не могу, что это все нам.
Я обошла комнату, коснувшись грубой балки над камином, задержавшись, чтобы понюхать пышные розы, вбирая тепло и спокойствие дома.
– Только нам…
– А теперь, – он потер руки и заглянул в коробку с припасами, – посмотрим, какое угощение нашел для нас мсье Анри.
В коробке обнаружились свежий хлеб, головка сыра, несколько помидоров с восковым налетом, коричневые яйца, яблоки, горшочек меда и даже немного драгоценных кофейных зерен. Помимо этих волшебных радостей имелся штопор и две бутылки красного вина. Арчи улыбнулся, подняв одну из них к свету.
– Найду бокалы, – проговорил он и стал копаться в единственном в комнате шкафчике.
Я расстегнула шинель, сбросила ее с плеч и накинула на один из кухонных стульев. Я твердо знала, куда хочу сесть, но что-то заставляло колебаться. К креслу-качалке я подошла медленно, словно оно могло начать двигаться без предупреждения. Я поняла, что Арчи на меня смотрит. Наверное, мое поведение казалось ему странным. Для него это было просто кресло. Для меня – такое мощное напоминание о матери, что здесь, в этом домике, так похожем на дом моего детства, чувства, которые я долго подавляла, грозили меня переполнить. Я осторожно прикоснулась к гладкому дереву. Кресло качнулось и тихонько скрипнуло; едва заметное качание, легчайший звук. Я села и прислонилась к круглым деревянным прутьям спинки. Медленно привела кресло в движение. Оно плавно набрало ход. Свет огня сбоку от меня слегка размывался, когда я качалась взад и вперед, взад и вперед. Я взглянула на Арчи, который стоял с бокалами в руках и ждал, когда я его замечу.
«Он знает, – подумала я, – знает обо мне так много».
Я улыбнулась, понимая, что не делала этого с такой частотой и таким подлинным счастьем уже очень, очень давно. В ту секунду я ощутила вину за то, что наслаждаюсь жизнью, когда многие страдают всего в нескольких милях, за пустошами. Я могла лишь догадываться, с какими противоречивыми чувствами боролся Арчи.
– Так трудно, правда, – заметила я, – забыть других? Выбросить из головы ужасы войны и просто… быть здесь.
Он кивнул, глядя на чернильного цвета вино в бокале, и тяжело опустился в старое кожаное кресло.
– Мне повезло, – сказал он, – в первую неделю у меня был отличный командир. Его звали Брунсвик. Он заметил, что я не хожу в увольнение, и поговорил со мной. «Уезжайте отсюда всякий раз, как представится случай, – говорил он. – Уезжайте и не думайте о том, что тут. Только так можно сохранить рассудок». Он был прав. Теперь он, конечно, мертв, но это не умаляет его правоты. Я научился делать то, что он велел.
– По-моему, отличный план. Больше никакой войны, пока не уедем отсюда. Договорились?
– Никакой войны. Я за это выпью.
В тот вечер мы пили вино и разговаривали до глубокой ночи. Размышляли о нашем детстве и о жизни до того, как впервые услышали о Пашендейле. Я так хотела узнать побольше о его семье, о том, откуда он, о нем самом. Мне вспомнилось то, что он сказал в кафе, и я захотела – мне стало необходимо – узнать больше.
– Ты говорил, что помогал матери, поддерживал в работе медиума. Что у тебя дар. Он у тебя по-прежнему есть?
Арчи позволил себе печально улыбнуться, и его лицо изменилось.
– Думаю, сейчас это был бы не столько дар, сколько проклятие. Здесь, в этом бедламе, что за измученные души пришли бы ко мне, если бы я мог их видеть? Что бы они сказали? – Он покачал головой. – Уверен, я бы этого не вынес.