Она прошла извилистым путем через пятничный рыночек на Катберт-стрит, остановившись, чтобы купить с тележки яблоко. Расплачиваясь за покупку, она заметила Бенджамена Дэвиса, стоявшего в дверях портновской мастерской и наслаждавшегося теплом последних августовских дней. Портной и его жена были добры к Элайзе, они приняли ее, когда она только приехала. Ей нравилось общество пожилой пары, и она часто обедала у них, в комнатах над мастерской. Они помахали друг другу, прежде чем Элайза пошла дальше. Шарманщик на другой стороне улицы заиграл вальс, под который, казалось, двигались все в толпе, стараясь не натыкаться друг на друга. Пару минут спустя она добралась до своей входной двери. Вернее, до входной двери здания, принадлежавшего миссис Гарви, где Элайза жила уже почти три года. Когда-то этот дом был кондитерской лавкой, его глубокий эркер далеко выдавался на улицу. За кружевной занавеской ясно виднелся силуэт квартирной хозяйки. Это было ее любимое место, там она сидела, наблюдая за соседями. Мало что достойное внимания ускользало от жадных глаз миссис Гарви.
Элайза взялась за дверную ручку, и тут ее охватило сильнейшее ощущение, что на нее кто-то смотрит. Она на мгновение замерла, а потом резко обернулась. На другой стороне улицы мелькнул темный силуэт, а может быть, лишь его тень, когда он скользнул в узкий переулок, шедший вдоль пекарни. По улице текла быстрая людская река, но Элайза все же заметила кого-то, кого не должно было быть. По ее телу пробежала дрожь. Она открыла дверь и вошла в дом, с грохотом захлопнув ее за собой. Миссис Гарви выскочила из комнаты быстрее, чем вспугнутый заяц. Дамой она была статной и одеваться любила так, чтобы подчеркнуть изгибы своего тела. Даже не будь на ней кринолина, она все равно заполнила бы собой узкий коридор.
– Вы рано вернулись, как я посмотрю. Вам нехорошо, доктор Хоксмит?
Заботило ее не столько здоровье жилички, сколько лакомое чувство предвкушения новостей.
– Нет, вовсе нет. Доктору Гиммелу нездоровится. Он отправил меня домой.
– А! Я всегда знала: хороший врач себя до чахотки доведет, так он с этими пациентами возится. Такой славный человек. Пожалуйста, обязательно передайте ему мои пожелания скорейшего выздоровления, хорошо?
– Конечно.
Элайза протиснулась мимо миссис Гарви, почти теряя сознание от запаха фиалок. Квартирная хозяйка даже не попыталась отойти в сторону. Она раскрыла веер и принялась истово махать им под брылями щек.
– Ох, эта жара, – простонала она. – Стоит ли удивляться, что кто-то болеет? Нечем дышать, честное слово. Воздуха нет. Опять начнется холера, помяните мое слово, доктор Хоксмит. Запомните, окажется, что я была права.
– Несомненно, миссис Гарви, а теперь, прошу меня простить, я хочу открыть клинику.
– Что? Сейчас! Среди дня! Нет, доктор Хоксмит, думаю, что нет. Мы так не договаривались. Клиника открывается вечером, так мы условились. Про день речи не было.
– Я понимаю, час неурочный…
– Весьма!
– Однако мне кажется, что возможность эта выгодная. Клиника в последнее время так загружена.
Она поймала исполненный ужаса взгляд пожилой женщины и улыбнулась самой лучезарной своей улыбкой.
– Может, вы не будете против, только сегодня?
Миссис Гарви сделала гримасу, потом глубоко вздохнула, и кружева на ее груди затрепетали от выдоха.
– Хорошо. В этот раз. Но это не должно войти в привычку. Мне нужно заботиться о репутации. Попросите своих дам соблюдать осторожность, пожалуйста.
В задней части дома имелась небольшая квадратная комната со скромным окном, выходившим на мощеный двор. Нечто вроде прихожей соединяло комнату с внешним миром посредством толстой двери. Через эту дверь Элайза впускала пациентов. Три вечера в неделю, начиная с восьми, она прилагала усилия, чтобы осмотреть, дать совет и назначить лечение всем пришедшим женщинам, которые приходили с болезнями, травмами и жалобами столь же разными, сколь различны были они сами по возрасту, фигурам и росту. Что их объединяло, так это ремесло, поскольку все они были проститутками. Когда Элайза много лет назад приехала в Лондон, ее поразило и опечалило, какую жалкую жизнь влачили эти женщины. Они вынуждены были стоять на улице, продавая свое тело и достоинство, подвергая опасности жизнь и здоровье, отдаваясь на милость любого пьяницы, у которого завалялась в кармане пара шиллингов, опороченные, изгнанные, всеми презираемые и никому не нужные. Несправедливость осуждающего общества, обрушившаяся на этих женщин, побудила Элайзу к действию. Она не могла ничего сделать с тем, что люди думали о тех, кому повезло меньше, чем им, или изменить то, как они судят других. Никак не могла умерить презрение и даже насилие со стороны мужчин, которые пользовались услугами проституток, или изменить положение вещей, при котором сильному полу удовольствие доставалось без осуждения и нападок. Что она могла сделать, так это помочь женщинам лечиться. Она убедила миссис Гарви, потратив немало усилий и денег, что дело это богоугодное и достойное, что ее положение в обществе не пострадает из-за того, что клиника располагается в ее владениях. Напротив, положение ее упрочится. Женщины станут пользоваться только черной дверью, не будут приходить, когда не будет самой Элайзы, и не появятся в одурманенном состоянии. Когда стало известно, что есть женщина-врач, готовая лечить несчастных за любые деньги, какие те соберут, девочки, начиная с двенадцати лет, и беззубые бабки двинулись на Хебден-лейн, 62. Однажды случилась неприятность, когда перевозбудившийся клиент устал ждать снаружи, под высокой стеной, окружавшей двор, и ворвался в дом. Девушка, которую он искал, пришла в бешенство и набросилась на него с настольной лампой, и остальные бывшие в доме женщины вытащили пару из здания, пока их не услышала миссис Гарви. Элайзу тем не менее предупредили, что еще одно подобное происшествие, и клинику закроют. С тех пор ночные леди сами патрулировали округу, не позволяя своим ухажерам приблизиться к дому или к их любимому доктору.