Номер четыре по Йорк-террас оказался красивым георгианским домом, отделанным белой штукатуркой, с высокими окнами, портиком, опиравшимся на стройные колонны, высоким первым этажом и широкими ступенями, ведшими к синей входной двери. Элайза потянула за ручку звонка и услышала приближавшиеся шаги. Дверь отворил красиво одетый дворецкий, чья голова была такой же лысой и блестящей, как мраморный пол в прихожей. Рассмотрев визитку Элайзы, он подтвердил, что ее ожидают, и попросил следовать за ним в утреннюю гостиную. Проходя по изысканным интерьерам, Элайза думала, как огромен этот дом с величественной лестницей, атриумом посередине, мраморными колоннами и бюстами, выглядывающими из-за гигантских папоротников в больших медных вазах, для двоих. Дворецкий отворил дверь, ведущую из холла, и представил Элайзу, когда она прошла мимо него. Эбигейл тут же поднялась и пошла ей навстречу.
– Прошу, – Элайза вытянула руку, – не утруждайте себя и не вставайте ради меня, мисс Гестред.
– Зовите меня Эбигейл, я настаиваю, – сказала девушка. – И почему бы не встретить вас как подобает, когда вы так любезно взяли на себя утомительную обязанность ежедневно меня посещать?
– Во-первых, – ответила Элайза, позволяя провести себя к дивану у открытого окна, – потому что вы моя пациентка, и меня куда больше заботит ваш отдых и выздоровление, чем этикет. Во-вторых, не думайте, что для меня приход сюда – обязанность. Я часто навещаю пациентов своей клиники, а у них обстановка куда менее приятная.
С этими словами она осмотрелась по сторонам – то была самая прелестная утренняя гостиная из тех, что она видела. Парадную церемонность вестибюля сменяли яркие полоски обивки и веселые обои в персидских огурцах. Повсюду зеленели растения: аспарагусы с перистыми листьями украшали углы, по обе стороны камина топорщились аспидистры. В комнате имелись два удобных дивана, изящный шезлонг, глубокое сиденье с пышными подушками под окном и множество столиков, на которых были расставлены красивый фарфор и серебро. Перед камином стоял искусно вышитый экран, газовые рожки покрывали стеклянные колпаки с тонкой резьбой. В дальнем углу помещался секретер, а на нем – хрустящая писчая бумага и серебряная чернильница, возле которой лежал богато украшенный нож для бумаги. Все вещи были выбраны за красоту или изысканность, и общее впечатление складывалось самое приятное. Это явно была женская комната.
– Более того, – продолжала Элайза, – я с радостью воспользуюсь возможностью на время вырваться из стен Фицроя.
– Да? – Эбигейл села, похлопала по подушке возле себя и улыбнулась, когда гостья опустилась рядом. – Вам не нравится там работать?
– Обычно нравится, – помедлив, ответила Элайза, развязывая ленту шляпки. – Скажем лишь, что доктор Гиммел сейчас… переживает непростое время, он из-за этого напряжен, а мы за него переживаем. К тому же у нас в больнице посетитель. Наблюдатель.
Она замолчала, гадая, что заставило ее разговориться с кем-то, кого она едва знала и кто вдобавок был ее пациентом.
– И? – спросила Эбигейл. – Прошу, не умолкайте на этом. Я чую интересные истории, брат говорит, что у меня нюх, как у гончей. Тут что-то большее, чем вы готовы рассказать при первой встрече. Но я все равно из вас это вытяну, доктор Хоксмит. Увидите, я неисправимая сплетница. А теперь, может быть, чаю?
Элайза наконец-то начала успокаиваться. Известие о смерти Марты в присутствии Эбигейл понемногу отступало на задний план. Она сбросила с плеч шаль и кивнула.
– Чай будет очень кстати, – сказала она. – И, прошу, зовите меня Элайзой.
– Это ваша первая врачебная рекомендация, доктор? – измученное лицо пациентки потеплело от улыбки.
– Так и есть.
– Тогда я должна повиноваться, – она рассмеялась, – а когда мы выпьем чаю, вы можете сколько угодно подвергать меня ужасному лечению доктора Гиммела. Я намерена стать самым бесхлопотным пациентом, какой у вас когда-либо был. Хотя, по-моему, короткая партия в криббедж могла бы улучшить мое самочувствие. Как думаете?
День пролетел для Элайзы быстро. Ей так нравилось общество Эбигейл, ей стало так легко, что она готова была забыть, насколько серьезно девушка больна. Элайза тщательно ее осмотрела, сделала заметки о симптомах и, исходя из них, уточнила диету и лечение. Она задумалась, насколько страшны по своей природе заболевания печени. Пациентка выглядела хрупкой и бледной, у нее не было сил, но, помимо этого, казалось, что с нею все в порядке. А на самом деле девушка угасала. По сути, умирала. Если не получится как-то остановить разрушение жизненно важного органа, она не доживет до конца лета. Элайза понимала, почему доктор Гиммел планировал лечение без рискованного хирургического вмешательства. Попытка удаления опухоли, то есть части печени, чрезвычайно опасна, особенно когда Эбигейл так слаба. Лучшее, что они могли сделать, – это сперва укрепить общее здоровье и постараться остановить развитие болезни с помощью лекарств. Но Элайза все равно не могла не думать о том, не объяснялось ли отчасти нежелание доктора Гиммела оперировать тем, что он не смог бы провести все сам. Был ли в Фицрое кто-то еще столь же умелый и опытный, чтобы осуществить подобное? Элайза никогда не присутствовала при операциях на печени. Память о том, как умер пациент с разрезанной почечной артерией, когда ее руки все еще были внутри его тела, не отпускала. Что бы она почувствовала, если бы Эбигейл умерла из-за ее неопытности?