Ольвия. Ольвия…
Над степью взошла луна, и девушка наконец-то забылась. Ей снилось, что она идет по ночным облакам в небе, весело напевает что-то, а звезды нашептывают ей важное и мудрое.
Вот только никак не получалось вспомнить ни слов своей песни, ни голоса звезд…
Проснувшись среди ночи, она сразу вспомнила все, но это был не разговор со звездами, а то, что произошло в наземном мире. Долго лежала Зиндра, вглядываясь во тьму бывшего своего жилища. Лежать бы так и лежать, не чуя себя, пока полузабытье не перейдет в смертный сон.
А может, это уже он и есть? Может, это уже и не жизнь? Может, Вийу забрал ее к себе?
Зиндра сунула руку в котомку и нащупала мамину память.
Мягкие фигурки птиц сшиты из тонкого войлока и набиты шерстью и сухой травой. Изящный силуэт, узнаваемые линии… Мама – ее родная мать – была мастерица…
Боги проявили милосердие, взяв маму с земли до того, как исчезло ее селение. Может быть, Зиндре лучше тоже… самой… – вдруг шевельнулась какая-то отрешенная мысль. И всего-то подняться на крутояр над омутом – и шагнуть… Дан-Абра примет ее и упокоит на дне, как всех прочих из ее рода… Там, в Йерее, она встретит и маму, и отца… И Яра…
Вскочив с лежанки, Зиндра выхватила самодельный нож и глухо, почти как настоящая волчица, зарычала невесть на кого.
Нет, не время, только не сейчас! Ведь она не совершила того, к чему призвана судьбой: не отомстила чудовищу со шрамом, аджаху в людском обличье!
Но для этого требуется выжить. Значит, сперва надо найти пристанище…
…Степь раскалена солнцем, как огромная сковорода, посередине этой сковороды – одинокая человеческая фигура. Бредущая пешком, хотя степь пеших не любит.
Выскакивают из нор суслики и, стоя на задних лапках, умывают хитрые мордочки. Тонко пересвистываются друг с другом.
В пустом синем небе, лишь чуть пониже солнца, распластался коршун, такой же одинокий, как тот или та, кто идет по земле. Больше нет ничего живого: ни в знойной высоте, ни на рыжем просторе горячей земли. Эту землю многочисленные племена зовут по-разному, но значение всех наименований чаще всего означает «Дикое поле».
Того или ту, кто идет через степь, изнутри гложет и грызет тоска. Разъедает душу ржавчиной. Понемногу убивает.
С восхода солнца до заката Зиндра прошла сотни перестрелов и не видела ничего живого, кроме бесчисленных сусликов и стайки голенастых дроф, но и те, и другие знали опасность человека с охотничьим луком, так что на выстрел не подпускали. Еще она заметила белого луня, который, сидя на камне, расклевывал останки зайца. Мелькнула мысль согнать седоголового хищника и забрать недоедки, но тушка косого, должно быть, уже завонялась на солнце, да и не дошла Зиндра еще до того, чтоб жрать падаль.
Целый день в небе – солнце, а на земле – только она. Под раскаленным почти добела куполом небес – необоримая тишина пустоты.
Степь, которая совсем недавно казалась привычным домом, сегодня сделалась беспощадной. Солнце еще не перевалило за полуденную черту, а у девушки уже болели ноги: сыромятные постолы, и так поношенные, судя по всему, вот-вот должны были порваться. Сосало под ложечкой: Зиндра не ела с позавчерашнего вечера. Но идти, по расчетам, оставалось еще пять дней – до Ольвии.
Об этом йованском городе она не знала ничего, кроме того, что там как будто бы живет какая-то родня отца. Но больше идти и некуда…
На пути ей попались две или три рощицы. В одной собрала диких груш, еще незрелых и твердых, кабану не вдруг угрызть, – но все одно какая-никакая еда. Затем наткнулась на заросли лещины, но орехов ждать предстояло еще долго, а несколько найденных прошлогодних усохли и горчили тленом.
Когда день перевалил за вторую половину, Зиндра попыталась наловить себе саранчи и кузнечиков. Но дело шло слишком медленно: тут уж или останавливаться «на прокорм» и жить вот этим (и кем же тогда она станет?), или идти…
Зиндра молча пожалела о зайце, которого теперь не побрезговала бы отбить у луня, и решительно направилась дальше.
Ей несколько раз попадались речки. Одни крупнее, с галькой, песком, с кустами на берегах, другие мельче, иной раз почти сухие, но всегда с лужами в глинистых углублениях. Так что воды, слава богам, хватало.
Однако силы девушки были уже на исходе. Она брела, как истомленный конь, понукаемый жестоким наездником, и в какой-то миг вдруг забыла, куда идет, почему над головой уже не яркая синева, а темнеющий ковер, усыпанный звездной пылью…