Мать-волчица
Я часто думаю, что будут вспоминать мои дети о своем детстве?
Будут ли они вспоминать меня? Будут ли перекатывать на языках это детское, неловкое слово, напоминающее им о беспомощности?
Мама.
Мне бы этого хотелось.
Тогда я думаю о моей матери. О моей матери-волчице.
Анника никогда не хотела, чтобы ее называли «мама». Она не учила нас петь или печь хлеб. Не рассказывала сказки. Не давала советов, если нас что-то беспокоило. Никогда не обнимала нас. Она воспитывала волчат: все, что мы делали, должно было помочь нам выжить.
Я смотрю на своих детей. Детенышей. Волчат.
Петер и Луна спят в углу комнаты и сейчас больше похожи на маленьких щенков, чем на грозных хищников.
Они еще не умеют оборачиваться, но, когда сумеют, захотят ли быть людьми?
Хочу ли я этого?
***
Мое первое воспоминание – вой моих братьев. Слабый, тоненький первый вой маленьких волчат. Я лежу к ним близко-близко, их шерсть щекочет мои руки и бока. Я тоже хочу выть. Хочу быть в стае.
Но могу только плакать.
Позже Анника расскажет мне нашу историю:
– Когда-то таких как мы было много. Еще раньше, таких как мы не было вовсе. Были только волки. Тысячи волков. Вся земля от Холодного моря и до Раскаленных песков была лесом. И этот лес был наш. Но однажды в лес пришел человек. Он боялся его темноты, потому что не мог в ней видеть, боялся его болот, боялся растений. Но больше всего человек боялся волка.
Человек слышал, как трещат ветки под тяжелыми лапами, когда волк преследует его. Человек чувствовал влажный жар дыхания зверя. И человек знал, что не победит.
Человек взял огонь и открыл на нас охоту.
Тогда Белая волчица дала каждому волку имя, и мы стали как люди.
Но только как.
Мы не были людьми. Наши матери – волчицы, они учат нас различать запахи, учат идти по следу, охотиться, защищать стаю. Учат прятаться. Учат оборачиваться.
Такие как мы не оборачиваются людьми просто так. Мы превращаемся для защиты, когда нам грозит опасность, или, чтобы добыть стае больше еды. Мы выглядим как люди. Но выглядеть человеком и быть им – не одно и то же. Во всяком случае, мы не называем себя людьми. И никогда не обращаемся без необходимости. Белая волчица дала нам имена и слабые человеческие тела, чтобы мы могли прикинуться «своими» для тех, кто охотится на нас.
И мы учимся маскировке. Учимся ходить на двух ногах. Учимся говорить на языках наших убийц. Учимся быть людьми, чтобы жить волками.
Так было с моими братьями, моей матерью и ее матерью. Но не со мной.
Обычно у волчицы рождается до трех щенков, и до года они не могут превращаться. Еще около двух лет оборотни учатся человеческим повадкам, а потом выбирают: остаться в стае или создать свою.
Если у волчицы рождается ребенок, он не выживает.
Человеческие дети растут слишком долго. Они не могут учиться охотиться, а без волчьего подшерстка, ребенок в лесу не переживет зиму. Растить ребенка в стае значит, что волки не смогут уйти далеко, если им будет грозить опасность. К тому же, нет никакой уверенности, что ребенок однажды сможет обернуться в волка.
Если у волчицы рождается ребенок, она просто не берется его кормить.
Но Анника взялась.
Когда я подросла, я часто подолгу смотрела на метель, вспоминая зимы из моего детства. Анника никогда не говорила мне, а я так и не смогла придумать достаточно вескую причину, почему она решила меня оставить. Может, звериное любопытство, а может, желание найти в себе больше человеческого.
В любом случае, это было совсем не просто.
Я помню запах нашего логова.
Мои братья уже научились оборачиваться и покинули нас. Я же сижу в нашей норе и только смотрю, как колышется трава у самого входа. Мне нельзя выходить. Я должна оставаться здесь. Не привлекать внимания. Я должна быть как трава – тиха и обычна. Будто ни для человека, ни для волка нет ничего естественнее, чем встретить на лесной поляне одинокого ребенка.
Я пытаюсь представить, как запах шерсти Анники цепляется за зеленые стебли травы и звенит в воздухе, но, сколько бы я не пыталась, почуять его у меня не получается. Волчица из стаи никогда бы не оставила логово с детенышами без присмотра. Но у нас нет стаи.