В нашей норе Анника никогда меня не наказывала. Может быть, было слишком тесно. Может быть, потому что нора – это дом. Место перемирия.
Волчица зарычала, попятилась и вышла.
Она вернулась, когда солнце снова зашло за еловые пики.
Я все так же была в норе. По-прежнему голодная и ничем не занятая. Все так же человеком.
За весь тот голодный солнечный свет я только один раз подошла ко входу в нору, чтобы рукой сгрести немного талого снега. Писала я, не выходя наружу.
На этот раз Анника оставалась снаружи достаточно долго, чтобы я ее заметила. И чтобы вышла.
Я сидела, скрестив вытянутые руки где-то на уровне щиколоток. Палец правой руки упирался в запястье левой, и я чувствовала кожей, как бьется сердце. Нужно было встать и выйти. Нужно было, но кому?
Анника у входа не шевелилась. Она могла просидеть так всю ночь.
Я беспокойно поежилась и, приоткрыв рот, часто задышала. Чесалось за ушами и, почему-то, левая нога. Все внутри меня кричало: «Надо выйти!». Но я решила. Я не выйду. Она – моя стая. Мой вожак. Она должна заботиться обо мне. Должа защищать меня. Быть со мной. Я не выйду.
Луна взошла достаточно высоко, и теперь ее зеленоватый, мутный свет падал в нору. Сердце стучало. Назойливо чесалась нога и то место, где должен был быть кончик хвоста. Я дернула плечом, уткнула подбородок в колено. Нет, я не выйду.
Иногда на вдохе я начинала сомневаться: выйти все равно придется, я не ела две ночи, я пила только талый снег, Анника права, я волк. Нет никакой другой меня.
Тогда я старалась представить себя на следующее утро. Представить, как поднимется солнце, как в теплой шкуре я наконец согреюсь, а еще, как почую запах добычи… И не смогу остановиться.
Я гладила ладонями земляной свод нашей норы… Ослепительное белое солнце в моей голове выжжет все. Выжжет меня. Останется только кровь и лес.
Но меня не покидало беспокойство. Так ли важна эта я?
Лунный свет в норе погас. Я заморгала, вглядываясь…
Анника женщиной сидела в проеме.
– Выходи, – хриплым после превращения голосом потребовала она.
Решимость таяла. Сердце заколотилось где-то под горлом. От неизбежного меня затошнило.
Стараясь ни о чем не думать, я поползла вверх. Анника посторонилась. Когда она была человеком, у нее были серые глаза, и она чуть щурилась, если смотрела вдаль. Раньше я этого не замечала. Она стояла и смотрела на меня, а мне предстояло угадать, как я должна подчиниться.
Но тут я посмотрела за ее худое, жилистое плечо. Лес.
И еще до того, как она смогла бы обернуться, я побежала.
Слабое человеческое тело едва успевало переставлять ноги. Я бежала и жалела, что ничего не ела эти два дня. Несмотря на ночь, снег все еще был мокрым, подтаявшим от солнца, я бежала, то и дело оскальзываясь. Один раз я прыгнула и налетела ступней на острую ветку. В моих следах вода смешивалась с кровью.
Я не слышала, гонится ли за мной Анника, и не знала, куда бежать. Но я кожей между пальцев чувствовала, как меня нагоняют. Волк легко может загнать и оленя, и зайца, а ведь они так же быстры, как птицы. Если бежать быстро, и, если бежать быстрее, я не успею.
И тогда я бросилась в кусты. Ветки царапали, я бежала, закрыв голову руками, продиралась через заросли ежевики, и ее иглы рассекали кожу, оставляя глубокие красные борозды.
Кровь… Даже если я сумею скрыться, Анника без труда выследит меня по кровавому следу.
Нужно бежать, бежать… Бежать…
Додумать, куда же нужно бежать, не получалось. И тут вдруг одно слово пробилось сквозь мутную, дрожащую толщу страха – река. Нужно бежать к реке.
Самой вспомнить, где река, не удавалось, но руки и ноги сами начали двигаться в одном направлении, и я не стала вмешиваться, захваченная своим бегством, трепетом сердца, срывающимся дыханием…
Вдох.
Выдох.
Нога поскользнулась на мокрой траве, и я рухнула, не успев даже набрать в легкие воздуха. Земля встретилась с моими руками, грудью, лицом, но тело не остановилось. Я летела, переворачиваясь на кочках и стылых острых оставшихся еще сугробах. Ребра, живот, бедра – все было охвачено огнем боли. Было невыносимо.