Анника нашла для нас брошенную лисью нору. Прошла не одна зима, но запах лисы и ее детенышей все еще чувствуется. Запах безопасности.
Потом Анника рассказывала, что никогда так не мерзла и столько не разговаривала, как в те зимы, когда я была ребенком.
Каждую ночь она оборачивалась человеком, чтобы согреть меня. Волчья шкура была такой плотной, что Анника могла бы спать на открытом ветру в метель, и снег на ее шерсти не растаял бы. Но я так не могла.
Чтобы заботиться обо мне, Анника подолгу наблюдала за появляющимися в лесу людьми. Она приходила к их стоянкам, следила, как они разговаривают, как играют с детенышами. Анника приносила от них странные мягкие шкурки, не похожие ни на чьи другие. Еще она приносила маленькие палочки, на одном конце каждой была твердая цветная короста, Анника проводила ей по чему-то шершавому и так разводила огонь.
Зимой, после того как Анника протапливала нашу нору, мы лежали в гнезде из старых человечьих шкурок: больших, маленьких, теплых – самых разных. Она иногда рассказывала мне о нас. Я лежала у нее на руке и слышала, как под тонкой кожей в синей венке стучит кровь.
В такие моменты хотелось быть шумной. Иногда я громко дышала, иногда рычала. А иногда складывала губы так, что верхняя, натягиваясь, сдерживала воздух внутри рта, а потом выдыхала:
– Мам?
Анника никогда не отзывалась. Только приподнимала голову от нашей подстилки. Иногда казалось, что ее человеческие уши тоже слегка оборачиваются ко мне.
– Мам, а я тоже волк? – этот вопрос волновал меня сильнее других. Конечно, мне хотелось спросить о многом. Например, почему, если глаза открыты, то я все вижу, а если закрыты – то вижу только темноту. Или, почему нельзя выходить из норы. Или что она видит, когда уходит. Но Анника не любила, когда я задавала вопросы. Поэтому многое приходилось просто принимать. А спрашивала я только важное. Например, волк ли я? Мне казалось, что волк. Потому что Анника говорила только о волках. Как мы живем, как спим, как слышим и чуем.
Но я не чуяла так, как Анника говорила. У меня не было пушистой шерсти. Я не слышала, как где-то в земле бежит мышь. И… иногда казалось, что все это «про волков» ко мне не относится.
Анника лежала молча.
Переспрашивать нельзя. Тогда я немного потыкала ее в бок.
– Не знаю.
Такой ответ ничего не объяснял.
– А когда узнаешь?
– Не знаю.
Мне это не нравилось. Я садилась и в темноте наощупь принималась обшаривать руками земляные стены нашего логова. Как будто земля должна была дать мне однозначный ответ.
– Спи, – Анника тянулась ко мне рукой и сгребала в теплый кокон объятий.
Это никогда не успокаивало, и я еще долго вглядывалась в темноту нашей норы. Но гладить землю больше не получалось. И никогда не получала ответ.
Анника не врала мне. Никогда не давала обещаний. И уж точно не стала бы что-то выдумывать, чтобы оградить меня или чтобы мне не было грустно или страшно. В этом был залог нашего выживания: знать свои слабости, чтобы избежать смерти.
Она оберегала меня от опасностей: объясняла, что нельзя трогать змею, нельзя кричать, никогда нельзя громко разговаривать – иначе люди могут найти нас. Мы никогда не пользовались чужими тропами не жили там, где много добычи или вблизи озера, чтобы наше логово случайно не нашли другие волки.
Мы жили в лесу, но старались быть для него невидимыми. Анника следила за мной. Не давала случайно выдать нас или попасть в беду. Но, если она думала, что у меня есть шансы на успех, она не вмешивалась.
Когда я подросла достаточно, чтобы пройти за волчицей, пока солнце проходит по небу от верхушки кустов до макушки елей, Анника привела меня к реке.
Она выбрала место, где поворот реки был в тени густого ивняка. Волчица кивком велела мне ждать, а сама без единого всплеска вошла в воду. Она застыла в глубокой тени, и только неровные круги на воде вокруг четырех лап выдавали ее присутствие. Сердце стучало и стучало, а волчица так и стояла по грудь в холодной реке. Недвижима и беззвучна.