Мне начало казаться, что ради этого мы сюда и пришли – мне нужно смотреть на неподвижную черную волчицу в глубокой, почти осязаемой тени… Может, это такой урок. Она часто делала что-то непонятное, но я никогда не спрашивала…
Анника нырнула. И в следующее мгновение выпрыгнула из реки на берег, держа в пасти трепыхающуюся рыбу.
Волчица выглядела одновременно довольной и сосредоточенной. Не выпуская рыбу, она отряхнулась, обдав меня дождем ледяных, дробящих солнечные лучи брызг и подошла ближе.
Еще живая рыба грохнулась на траву прямо передо мной.
Я чувствовала, что волчица смотрит на меня. Под ее тяжелым взглядом у меня зачесалось ухо. Я подняла голову: ее прищуренные черные глаза выдавали любопытство. Но что я должна была делать?
Если бы она была человеком, я бы спросила. Но когда Анника была волчицей, она никогда не отвечала и даже не пыталась ответить на мои вопросы. Тогда я думала, может, она просто не узнает слова?
– М-м-м? – протянула я, надеясь, что так она хоть бы и случайно, но даст мне подсказку.
Рыба широко раскрывала красные жабры и слабо била хвостом по подстилке из мха и жухлой травы.
Рыба умирала. А я не знала, что делать. Или как это сделать…
В какой-то момент я моргнула и представила, как брошу рыбу обратно в реку. И что-то тяжелое, неразговорчивое внутри меня зарычало – если тебя поймали, второго шанса не будет.
Тогда я решила дождаться, когда рыба умрет.
Сердце стучало, солнце проходило свой путь, но в той тени ничто не менялось. Анника смотрела на меня. Я ждала, когда рыба сдохнет. Рыбы, выловленные из воды, умирают удивительно медленно.
Волчица смотрела на меня, ничем не выказывая ни интереса, ни раздражения.
Рыба было затихла, но еще несколько раз она начинала дышать интенсивнее и резко била хвостом по земле. Думаю, она не понимала, зачем была ее смерть, и от этого я чувствовала себя еще более виноватой.
Наконец жабры перестали раскрываться, и глаза замерли бессмысленным, размытым взглядом, который всегда бывает у мертвых.
Только тогда я решилась взять рыбу в руки. Провела потрескавшимися пальцами по высохшей чешуе, хотела потрогать жабры, но от одной мысли об этом у меня заболела кожа на горле. Тогда я зачем-то ткнула рыбу пальцем в глаз. На пальце была мозоль, и я так и не поняла, на что мертвый глаз рыбы мог быть похож.
Я посмотрела на волчицу. Она наблюдала за мной с отчетливым равнодушием с примесью чего-то похожего на брезгливость. Заметив, что я на нее смотрю, она развернулась и ушла в лес.
В тот день я осталась голодной.
Когда солнце зашло, я лежала в норе на подстилке из человеческих шкурок. Анника сидела у входа и распутывала волосы.
Я спросила:
– Почему мы не съели ту рыбу?
Она посмотрела на меня тем же тяжелым взглядом, что и днем у реки.
– Это падаль.
– Но она умерла при нас! Ты поймала ее!
– Но не ты убила.
Я отвернулась:
– Я и не могла ее убить
– Могла.
Я вспомнила, как тыкнула рыбе в глаз. Захотелось отряхнуться.
– Я не волк.
– Пока – да.
Анника смотрела на свои руки, как будто удивлялась, что у такой ловкой охотницы могут быть и руки, и все эти разочарования.
Но главное я уловила.
Анника думает, что я могу стать волком!
Белая волчица
Самое тяжелое время в лесу – зима.
Анника не могла далеко уйти от нашего логова, боясь оставить меня одну, но добычи очень скоро перестало хватать, так что волчица почти весь день проводила на охоте, внезапно появляясь у лисьей норы только чтобы увидеть, на месте ли я.
Я была на месте.
Мои дни проходили в разглядывании снега и ощупывании земляных сводов нашей норы. Ни разу я не нашла ничего необычного, но отказаться от этой привычки не могла.
Анника возвращалась как никогда уставшая, а потом еще долго не спала: следила за разведенным огнем, готовила еду из принесенной на день добычи и никогда ничего не говорила.