Я вдохнула влажный перед скорым снегопадом воздух, приоткрыла немного рот – так делали мои братья, когда хотели «попробовать запах». Я надеялась почуять запах Анники… Ничего не вышло.
Ступни обожгло ледяной пронизывающей влагой, стоило только ступить на снег. Холод мгновенно ухватился за голени и потянулся дальше.
«Как же я пойду?» – я хотела отступить. Вернуться в безопасную нору, еще раз ощупать земляные стенки… Подождать… Дождаться…
И тогда внутри меня проснулся другой голос:
– Беги!
Пока я не побежала, я не понимала, что постоянно думаю о том, как приберечь силы. Все эти одеяла, попытки идти легким шагом – все это должно было мне помочь, но только отнимало время.
– Беги!
Я сбросила одеяло, в которое завернулась, оставив только плащ. Тряпки с ног, ничем не закрепленные, развязались сами собой. Меня бросило в жар. Кровь стучала в лицо, и я испугалась, может ли она прорваться сквозь щеки, но не перестала бежать.
Когда я проваливалась глубоко в снег, я помогала себе руками, и очень скоро дорожку моих следов пятнала кровавая крапинка от мелких и глубоких порезов на руках и ногах. Я бежала так долго, что лес превратился для меня в единое ледяное марево, и все, что я видела – кусочек снега для двух моих следующих шагов.
Голова кружилась, в носу неприятно билась венка, а на языке появилась пеня с ржавым мутящим привкусом. Глаза закрывались, и все, чего я хотела – уснуть. Лечь и уснуть на снегу.
Но я продолжала бежать.
Я держалась, думая о том, что Анника никогда бы не позволила мне сдаться.
– Мы – волки, – сказала бы она.
Мы волки. Мы жили, подчиняясь правилам: мы спали, когда могли отдохнуть, мы играли, когда наступало время игр, и мы охотились, пока не поймаем добычу.
Анника никогда не позволила бы мне прервать охоту.
Мы были стаей. Очень маленькой, но стаей. И она была моим вожаком. А теперь она ушла. И я должна бежать, чтобы холод не поймал меня.
огда впервые с тех пор, как нас покинули мои братья, мне захотелось выть.
Я задрала голову в серые утренние сумерки и завыла.
Ребенок, брошенный матерью. Волчонок, оставшийся один. Я лежала в глубоком, обжигающем снегу и выла начинающей метели.
И тогда пришла она.
Белая волчица.
Огромная – раза в два крупнее Анники – она медленно выступала ко мне из сизой тени.
Раньше я никогда не видела других волков. Никого, кроме моей семьи. Анника всегда избегала мест, где много добычи, чтобы не столкнуться с другой стаей.
– Мы не справимся, – сказала она, когда я спросила ее, почему мы не можем перебраться куда-то, где больше добычи. Так что я не представляла, что нужно делать.
Но волчица шаг за шагом подходила ближе. Нужно было что-то решить.
Однажды Анника взяла меня с собой на охоту.
Обычно волки не охотятся в одиночку, но у Анники не было выбора. Она никогда не охотилась на открытой местности. Никогда не гнала добычу:
– Слишком много сил потратишь. И тебя могут заметить другие волки,– поясняла она в один из наших вечерних разговоров, – Когда мы охотимся – мы беззащитны. Уязвимы. Мы привыкаем быть убийцами и забываем, что сами можем умереть.
Моих братьев Анника учила охотиться. Приносила им подранков и недобитое зверье, чтобы они тренировались. Водила на охоту. Меня взяла лишь однажды – посмотреть.
В тот раз она охотилась на птицу в высокой траве. Я сидела на пологом, заросшим осокой склоне и видела только, как расступается трава от ее шагов.
Прыжок!
Большая вся в рябушку птица с квохтаньем взлетела. Волчица промахнулась.
И тут она заметила их.
Спина волчицы напряжена. Пасть приоткрыта. Левая передняя лапа согнута.
На опушке стояла молодая лосиха с маленьким, неровно стоящим на ногах лосенком.
Охота началась.
Пригнувшись, волчица бежала точно на лосенка, но высокая трава скрывала ее, и лосихе оставалось лишь тревожно оглядываться. Лосенок жался к матери и, чувствуя, как надвигается на него что-то раскачивался на слишком длинных ногах и тревожно, тихонечко блеял.