Лосиха – слишком молодая, не привыкшая еще к лосенку и тому, что он значит для закачалась то в одну, то в другую сторону. Лосиха не знала, что делать и пыталась сделать хоть что-то.
Когда волчица была не дальше одного хвоста от них, высокая трава кончилась, и лосиха увидела врага. С тем же ударом сердца, она наклонила свою тяжелую, лобастую голову и пошла в атаку, тесня лосенка себе за спину.
Волчица поднырнула под передние ноги лосихи и, не обращая никакого внимания на лосенка, вцепилась в мощную шею его матери.
Лосенок так и качался на своих неуклюжих ногах, с черным ужасом смотрел, как падает на молодую траву его мать.
Вряд ли они были семьей долго. Но теперь и для него все было кончено. Лосенок закричал.
Я кричала вместе с ним.
***
Волчица идет ко мне тяжело, но спокойно проходя сквозь снег. Плавные движения лопаток, уверенно смотрящие на меня синие глаза. Я – жертва.
Я поднимаюсь на четвереньки, смотрю на нее исподлобья, скалюсь. Замираю, подгадывая свой шаг под ее, и наконец – бегу.
Я – дочь волчицы.
Когда я чувствую теплую ее влагу дыхания на затылке, я собираю плечи, отталкиваюсь что есть сил ногами, подныриваю под белый мех шеи. И мои челюсти смыкаются на ее горле.
Волчица стряхивает меня, как старый листок.
Мы смотрим друг другу глаза в глаза.
Я не сдамся! – думаю я.
Она едва заметно кивает. И отступает, постепенно растворяясь в утренней дымке.
На поляне остается только один волк.
Моя стая
Анника нашла меня на закате – маленький холмик, заметенный снегом.
Кажется, тот раз был единственным, когда она открыто показала свое удивление. Сквозь снежную пелену на меня внимательно смотрели два широко открытых карих глаза. Но ни один волосок на ее загривке не был вздыблен. И шерсть на морде, вся в снежинках, лежала гладко. Она не боялась.
Она откапывала меня носом, а я замечала, как изменился ее запах: стал терпче. Ее шерсть пахла замерзшей хвоей, холодным ветром и, совсем немного, копотью. Вопросы, вопросы…
Я спросила, что случилось, но услышала неуверенный тяв.
Волчица открыла пасть, и я почувствовала, как от холки по телу поднимаются остинки шерсти. Что-то засвербело между лопатками, заставив меня интенсивно отряхнуться.
Анника поднялась на лапы, лизнула меня в лоб и кивком указала следовать за ней. Я стояла, неуверенно покачиваясь на четырех лапах. Стоило только пошевелить одной лапой – подгибались остальные три. Не привычный к своему существованию хвост интенсивно раскачивался то в одну, то в другую сторону, от чего лапы каждый раз подкашивались.
Анника обернулась ко мне у края поляны. Казалось, ее это забавляет.
Я сцепила зубы и попробовала заставить свои лапы слушаться. Передняя правая, потом задняя правая…
Хлоп!
Мой нос нырнул глубоко в снег. А вместе с ним голова. Снег попал в уши и щекотно прилип к тонким волоскам. Я попыталась отряхнуться, но только подняла вокруг снежную бурю. Передние лапы окончательно увязли в снегу.
Из снежной крошки на меня смотрела Анника. Ее шерсть едва заметно подрагивала, как будто от сдерживаемого кашля. Она смеялась.
Я тихо зарычала от досады. Лапы не слушались, тогда я подумала, что передвигаться можно и по-другому. Собрав непослушные конечности, я напряглась и прыгнула.
Хлоп!
Облако снега поднялось вокруг, когда моя голова по самые уши оказалась в сугробе. Снова.
Анника неслышно подошла и теперь, посмеиваясь, стояла надо мной. Я закашлялась.
Волчица аккуратно подняла меня за шкирку, поставила на лапы и, дождавшись, когда я встану ровно, тихонько подтолкнула меня со спины.
Снег был слишком глубоким для моих лап, я постоянно задевала холодные сугробы брюхом. Плотный подшерсток не давал снежинкам растаять и водой просочиться под шкуру, но тень холода все равно была со мной. Страх замерзнуть никогда не оставляет тех, кто живет в лесу.