Сумерки превратились в тяжелое, плотное одеяло. Я запрокинула морду – звезд не было. Последние всполохи дня, отражаясь от темнеющего неба, ложились на лес густой, сизой темнотой, путающей следы, стирающей тропы.
Идти было тяжело. Анника шла впереди, чтобы я могла пробираться сквозь снег по ее следам. Но я все равно спотыкалась: мои лапы мешали сами себе. Я думала, что будет, если я не смогу идти дальше. Донесет ли меня Анника до нашей норы?
Иногда я останавливалась, пытаясь понять, далеко ли до нашей норы.
Я поднимала голову, приоткрывала пасть, как это делала Анника, а потом медленно вдыхала, позволяя ночному воздуху согреться на моем языке.
Запах сухих, вымороженных сосновых веток, теплый, чуть кислый запах лисьего хвоста еще лежал на спинке ближайшего сугроба, колючий, суматошный привкус недавней метели сменялся влажным запахом скорого потепления – скоро опять пойдет снег.
Анника не останавливалась и не оглядывалась. Наверняка, она знала, куда идти. Но мне хотелось самой учуять запах дома. Тогда скорая цель даст мне сил.
Но снегопад укрыл все следы. Мы шли и шли сквозь плотные и как будто незнакомые сумерки. Анника находила путь, я следовала ему.
Тогда я не знала, что так мы будем жить еще очень-очень долго. И еще я не знала, что жить так – очень трудно. Труднее, чем идти по глубокому снегу в темноте.
С момента моего превращения Анника перестала оборачиваться человеком. А я не знала, как это сделать.
Теперь, уходя на охоту, Анника могла не возвращаться целый день. Как будто я могла о себе позаботиться.
Первое время я не могла справиться даже со своим хвостом. Но это было только начало.
Из времени, когда я впервые обернулась волчицей, я не могу вспомнить ни одной мысли. Я не могла заставить себя о чем-то подумать. В то время в моей голове будто все время сияло раскаленное до бела солнце, не позволяя ни на чем задержать взгляд, не давая услышать что-то по собственной воле.
Но в этом свете иногда появлялись запахи. Тогда мое тело само бежало по следу, и я не знаю: я не могла или не хотела останавливаться. Эти погони – не были покоем, но это были удары сердца, в которые я могла сосредоточиться на чем-то одном. Это казалось отдыхом.
Потом запахи обрывались. И я снова попадала во власть к беспощадной белизне солнца.
Иногда мне казалось, что я думаю о чем-то. Или могу подумать. Может, могу вспомнить…
Белое солнце выжигало и это. Новых воспоминаний у меня тоже не было. Только вспышки: вот где-то в кустах с запада от норы хрустнула ветка, и мои ушки сами повернулись в нужную сторону; вот птица села склевать что-то у входа в нору, и мои лапы сами собой пригнули меня к земле, а глаза видели только бороздки на перьях крыла маленькой добычи.
Тот прыжок не удался. Множество других – тоже.
Но Анника меня не торопила.
Когда день стал дольше, а ветер стал приносить с собой первые запахи весны, Анника начала учить меня охотиться.
Когда-то она учила этому моих братьев. Тогда их было четверо. Теперь были только мы. Но двое – это уже стая.
Анника выслеживала добычу, затем, припадая к земле, отступала в тень – туда я должна была гнать жертву.
В этом была моя задача – гнать добычу по снегам, сквозь колючие, жесткий от ночных заморозков ветви елей.
Я всегда старалась бежать быстрее. Каждый раз – еще быстрее. Я могла бы догнать добычу, но моя задача была иной – измотать. Из засады Анника могла выпрыгнуть только один раз. К этому моменту должна быть готова сдаться. Тогда Анника в прыжке настигала жертву и расправлялась с ней одним точным укусом в шею. Так она избавляла добычу от ужаса. Но это не было настоящим милосердием.
Избавляя жертву от мучений, она также лишала нас радости убийства.
Волки ведь лишены понятий «хорошо» и «плохо». Одни действия приведут тебя к голоду и смерти, другие – позволят прожить еще один день. Волк в нас не хотел жестокости. Жестокости хотел человек.
Власть, превосходство, страсть… Убивая добычу быстро, Анника каждый раз сражалась с человеком внутри себя. Чтобы сохранить человека в себе.