Но иногда Анника так и не появлялась. В такие дни я гнала добычу, пока не выбивалась из сил. Каждый раз я пыталась убить зверя. И каждый раз возвращалась ни с чем. В такие дни мы обе голодали. На следующий день этот голод подстегивал волка во мне.
Так Анника учила меня этому – быть волком. Так она говорила: неважно, можешь ли ты выследить добычу, если не можешь поймать. Даже если ты справишься один раз – тебе просто повезло. Для настоящей охоты нужна стая.
Так я усваивала, что важно. Важна стая. Важна охота. Важна жизнь. Но никогда – ты сам.
Но однажды я убила свою первую добычу.
Это не была охота. Я шла по еще скованному подтаявшем настом снегу, увлеченная отогретыми солнцем запахами. Птицы, только-только вернувшиеся в лес, собирали ветки и комья мха на гнезда. Лес был увлечен приготовлениями к скорому теплу, к новой жизни.
Тогда я услышала его.
Частый стук крохотного сердца.
Зайчиха, притаившаяся за сугробом, увлеченно откапывала прошлогоднюю траву.
Я стояла на пяточке раскисшей от талого снега земли, вся оцепенев. Белое солнце в моей голове впервые с обращения полностью отступила.
Я осталась в тишине.
Тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук…
Подушечки моих лап стали мягкими, текучими, как ледяная вода в ручье. Я чувствовала, как мышцы захватывает непривычная, плавная сила. Мне хотелось двигаться непрерывно, хотелось растянуть каждое свое движение. Шерсть, до того болезненно топорщившаяся на холодном ветру, сама собой улеглась, и, хотя в пасти пересохло, язык был расслаблен.
Тогда я почувствовала, что смогу.
Тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук…
Когда слышишь, как ровно бьется сердце, кто может стать твоей добычей, появляется власть.
Завороженная, я прокралась мимо зайчихи дальше – в густую тень еловых лап. Отойдя от добычи достаточно, я нашла сухую ветку. Как только она хрустнула под моей лапой, я метнулась в противоположную сторонку, огибая поляну с подветренной стороны. Я скользнула в почти прозрачную тень голых веток густого кустарника, обошла проталину и оказалась точно позади добычи.
Зайчиха сидела на своем пригорке, защищенная сугробами, пригретая солнцем. Длинные уши поднимались и поворачивались то в одну, то в другую сторону.
Я легла на снег. Торопиться незачем.
Зайчиха слеповато вглядывалась в направлении, где я исчезла. Но, как у всех маленьких зверьков, ее сердце просто не могло держать в себе страх так долго.
Как только зайчиха отвлеклась и, наклонив голову, продолжила есть, я поднялась на лапы, пригнулась, прошла под тонкими упругими ветками.
Вдох…
Прыжок. Передние лапы ударились о подтаявшую землю. Ошалевшие, перепуганные глаза зайчихи. Маленькое сердце заходится страшным стуком. Запах ужаса. Вкус заячьей крови. Теплая струйка бежит на жухлую траву.
Кровь вытекала из раны мне в пасть толчками – сердце еще билось. С каждым толчком крови я немного захлебывалась.
Запах страха и горячая такая жидкая кровь отняли у меня все.
Челюсти сами сжимались и сжимались, до страшного, оглушающего хруста. Пока тельце в моих зубах не размякло.
Заячья кровь залила всю проталину.
От добычи остался только окровавленный, перепачканных мех, в котором жалко и вязко перекатывалось что-то, что раньше было костями и внутренностями. Я выронила зайчиху. Меня затошнило.
Радость и жажда прошли, мне было себя непереносимо жалко.
Я подняла морду от земли и завыла.
Потом я плакала и не могла остановиться. Я ненавидела себя, но мне все казалось, что я не закончила, что нужно как-то еще изувечить тельце. Что еще есть возможность… Чувствуя это, я смотрела на еще грязный после зимы лес, и слезы заливали мне лицо, и сквозь них все вокруг расплывалось: заячья тушка то приближалась, то, наоборот, я смотрела на голые ветки, царапающие своими концами сизое небо. Я не могла пошевелиться. Только жалобно и бессвязно раскрывала рот.
И от этого плакала еще сильнее.