Осберт что-то недовольно буркнул. Сложить два и два он мог лучше многих, иначе как бы он продержался у власти? И не Вульфхеру объяснять ему такие вещи.
– Я хочу, чтобы Тилмон был на моей стороне. Выходит, теперь я должен отдать ему еще и Донмут? Вы на это намекаете?
– Таким образом его поддержкой вы не заручитесь. Этот человек по своей природе вымогатель. Отдать ему Донмут! – Вульфхер пренебрежительно сплюнул на солому, устилавшую пол. – Попробуете купить его, заплатив землями, – и он решит, что вы слабы, и потребует еще. Вы же знаете, что он изменник, и он будет таким всегда.
Осберт сердито нахмурился.
– У меня нет доказательств. А без этого я не могу снова отправить его в изгнание. У него слишком много друзей.
– У него есть друзья, потому что он и Элред обещают им вознаграждение. Новые возможности. Вы должны действовать точно так же.
– Отдать Донмут кому-то еще? Я думал об этом. У меня есть надежные люди, которые нуждаются в землях. – Он указал на письмо Абархильд, а затем резко обернулся, чтобы окинуть взглядом многообещающих молодых людей из своей охраны. Продолжат ли они так же верно служить ему, если им предложат награду где-то еще? Или же станут прикрывать ему спину с другой целью, ожидая момента, когда можно будет нанести удар? Возможно, они уже сейчас думают об этом. – Именно поэтому идея отослать ее в Ховингхэм представляется мне удачной. Если я оставлю девушку с землей, земля эта в итоге перейдет к молодому человеку. Неженатому.
Вульфхер снова улыбнулся.
– Я знавал людей, которые бросали своих старых жен за гораздо менее привлекательный куш, чем Донмут. Но я имел в виду другое. Вы хотите, чтобы Тилмон и его древоточцы показали головы из своих ходов в древесине?
Осберт осторожно кивнул.
– Тогда не делайте ничего.
– Ничего?
Настала очередь Вульфхера кивнуть.
– Оставьте девочку там, где она находится сейчас.
Осберт непонимающе уставился на него:
– В качестве лорда Донмута?
– Как пастухи выманивают волчью стаю туда, где ее смогут достать охотники? Они выставляют ягненка в качестве приманки и ждут.
Осберт помолчал, обдумывая эту идею.
– Мне это не нравится.
– Никто и не говорит, что это должно вам нравиться.
В этом была своя логика. Видит Бог, в свое время он сделал немало такого, что было ему не по вкусу. Однако это не делало эти действия менее необходимыми. Ему в голову вдруг пришла интересная мысль:
– Вы скажете об этом Ингельду? Вы ему доверяете?
Вульфхер улыбнулся:
– Ингельд – мой близкий друг. – Взгляды их встретились. – Разумеется, не скажу.
45
Через кустарник, посапывая, продирался большой вепрь с темной щетинистой шкурой. В холке он был ростом не менее ярда, а его клыки были длиной в добрых пять дюймов. Видиа выслеживал его все утро, но зверь, двигаясь по извилистой тропе, должно быть, сделал круг, скрываясь от охотника в густом подлеске, и вышел на свой же след. Ветер сейчас дул со стороны кабана – этот отвратительный мускусный запах нельзя было спутать ни с чем. Это был очень крупный старый зверь, мясо его наверняка жесткое и невкусное, но Видиа и не собирался его есть. Он полагал, что это то самое животное, которое покалечило его год назад. Он не испытывал к нему ненависти, но нужно было изучить его повадки, как он это делал с каждым оленем и лисом, охраняя дичь в лесных угодьях Донмута до возвращения Радмера.
Радмера, который теперь уже не вернется никогда.
За эти несколько недель, прошедшие после того как Элфрун с Ингельдом вернулись с большого весеннего сбора и принесли это ужасное известие, Видиа много всего передумал. Он знал, что может доверить своему подручному, мальчику, и клетки с соколами, и псарню; было большое желание уйти отсюда и больше не возвращаться. Он хранил верность своему лорду, и раз лорда нет, значит, он свободен.
Радмер обещал ему землю, обещал жену.
Ну, та, что должна была стать его женой, вышла за этого неуклюжего тупицу; несмотря на это, его пробирало до самых костей, как только он ее видел. Элфрун могла пожаловать ему землю, но какой в этом был толк теперь? Что его ждало впереди? Изуродованное шрамом лицо, покалеченное тело, а теперь еще и лорд сгинул в морской пучине. Что держит его здесь?
Лицо его скривилось еще больше. Все знали, что аббат внезапно начал чрезмерно беспокоиться о благополучии своих овец, о качестве их шерсти и особенно – об их молоке. Видиа не упрекал Радмера в том, что тот утонул, – по крайней мере, обижался на него не больше, чем на вепря, который порвал его своими клыками. Но ставшие уже привычными для него горечь и злость требовали выхода.