Целых пятнадцать серебряных пенни. И это только стоимость серебра. Не говоря уже о работе королевского кузнеца и ценности этого изделия как подарка короля, а тем более как вещи, которую ей дал поносить отец. Она растерянно застыла на месте, сжимая толстую красную шерстяную ткань плаща замерзшими пальцами. Ощущение было такое, как будто снята магическая защита, оберегавшая ее до этого.
Второй наконечник болтался в петле, и Элфрун высвободила его, чтобы хорошенько осмотреть. Плетеный шнур был зажат в расщепленном и заклепанном основании наконечника. Она подергала за него. Довольно прочно. Она взглянула на другой конец шнура и нахмурилась еще больше. Здесь тоже все было не так.
Кончик этот не был распушенным, как она ожидала. Наконечник был срезан.
Она живо представила себе, как нож с усилием режет, соскальзывая, шнур, как сопротивляются прочные шерстяные нити и наконец уступают. В итоге срез получился ступеньками, но каждая нить была обрезана ровно.
Пятнадцать пенни. Практически для любого обитателя Донмута это было небольшое состояние.
– Как же я этого не хочу!
Она хорошо знала, что должна начать действовать. Вызвать Луду, приказать ему согнать всех жителей Донмута, поручить людям, которым можно было доверять, раздеть всех догола и обыскать постель каждого – так поступил бы ее отец. И у кого же они найдут эту вещь – если найдут?
– Толку не будет.
Наконечник слишком маленький, его легко спрятать, легко переплавить. Спрятать не на теле, потому что будут обыскивать. Если не найдут сразу. А потом все будут говорить, что леди отлично знала, что сама потеряла его из-за собственной небрежности, а поиски затеяла, просто чтобы свалить вину на чью-нибудь неповинную голову. И она будет казаться мелочной, навязчивой и мстительной, тогда как Радмер олицетворял бы собой гнев Господний и гнев короля в одном лице.
Но не было ли это ее нежелание действовать таким образом просто проявлением малодушия? Уклонением от выполнения своих обязанностей? Она рассеянно сгибала и мяла шнур, двигая по нему пальцами, пока не добралась до петли.
– Мне все равно, кто его взял, – прошептала она себе под нос, – и все равно, почему он это сделал.
Однако, если она не найдет преступника, ей все равно придется носить свой плащ, и рано или поздно кто-то обязательно заметит пропажу. Причем скорее рано, чем поздно. И тогда уж все начнут удивляться отсутствию наконечника и спрашивать, почему она не попросила людей поискать его; и среди них будет один все знающий, с вызывающим отвращение хитрым взглядом. А может быть, и не один. И это в том случае, если его взял кто-то из Донмута.
В голове услужливо начали всплывать разные варианты, разные имена, но она отогнала их все. На этом пути ничего не достичь – поначалу, по крайней мере. Может быть, позднее.
А сейчас нужно просто подумать.
«Драться», – сказал ей тогда Фредегар. Но драться можно было и не только вопя и размахивая мечом.
Она пристально всмотрелась в оставшийся наконечник. На нем пятнистый зверь резвился на фоне завитков и листьев виноградной лозы. Работа эта была чрезвычайно тонкой, и Кутреду далеко было до такого мастерства. Однако смог бы он скопировать такую вещь, если предоставить ему образец? Она могла бы взять пятнадцать пенни из сундука, ключи от которого находились теперь у нее, чтобы Кутред переплавил их. Скачущий зверь на новом наконечнике не будет идеальной парой оставшемуся, но мало кто будет подходить к ней достаточно близко, чтобы это заметить. О подмене будет знать только Кутред… А она сможет по-прежнему ходить с гордо поднятой головой и делать вид, что этого отвратительного происшествия не было. А в дальнейшем, если понадобится, она будет даже спать в плаще.
С плащом под мышкой и зажатыми в кулаке пятнадцатью пенни Элфрун направилась в кузницу.
Но там…
– Вы только посмотрите на мои руки, леди. – Кутред вытянул их вперед, и она непонимающе уставилась на них – шрамы, следы ожогов, опухшие суставы, на указательном пальце нет ногтя.
– И что я должна увидеть? – Элфрун едва сдерживала нетерпение и раздражение.
– Они трясутся, – сказал он ровным голосом.
Это было правдой. Теперь, когда он ей об этом сказал, она заметила мелкую дрожь, его пальцы, кисти рук и запястья самопроизвольно содрогались – так даже в самый безветренный день едва заметно подрагивают листья тополя.
– Тяжелую грубую работу я могу делать достаточно хорошо, – сказал он. – Но такую деликатную, как эта… – Он пожал плечами.