А как же быть с этими людьми, убитыми здесь и сейчас? Она вспомнила тот туманный день в июне. Схватку с медведем и все, что за ней последовало. Тогда она стала перед толпой и заявила, что этот бродячий люд находится под ее защитой.
Нападение на них было равносильно нападению на нее. Трое хорошо вооруженных всадников представляли собой серьезную угрозу. Теперь, когда она знала о них, она могла проверить, где еще копыта их коней топтали ее земли.
Элфрун покосилась на Финна. Она прогнала его и Аули за несколько недель до того, как был найден труп Ингельда. Узнал ли он о смерти ее дяди во время своих скитаний по полям и лесам? Понял ли, к чему относились те слова, которые она в панике произнесла несколько мгновений назад? Связал ли он как-то эти вещи между собой? Она обхватила себя руками, стараясь стоять прямо под бременем давившей на нее вины. Она должна созвать сбор, признать свою вину и оправдаться – но каким образом? Останки Хирела уже невозможно достойно захоронить, предать земле… Медленное погружение в холодные темные воды, а на краю поля зрения мелькают бесформенные темные тени хищников…
Все ее ночные кошмары обернулись против нее самой – против одобрившей это.
Она с трудом сглотнула. Если она не укажет людям на то, что убийство ее дяди и эти смерти связаны между собой, этого не сделает никто.
Никто, кроме Сетрит.
О Сетрит нужно будет еще подумать, потом.
– Финн! – резко окликнула она его.
Он встал и обернулся.
– Пойдем со мной в усадьбу. – Она поняла, что голос ее прозвучал слишком жестко, и попыталась смягчить тон. В конце концов, он был не одним из ее людей. – Я хочу, чтобы ты рассказал всю эту историю людям Донмута. Тебя ограбили на моей земле, где ты и твои друзья были под моей защитой.
Он рассмеялся.
Она непонимающе уставилась на него.
Он качал головой.
– Ты выгнала меня вместе с Аули. Натравила на нас свою собаку. Неужели ты думаешь, что у твоих людей такая короткая память? На твоем месте я не стал бы настолько недооценивать стюарда.
Эти слова попали прямо в точку
– Я не натравливала на вас Гетина! Не говори так! Он просто был возбужден. – Лицо ее залилось краской при воспоминании о той недостойной сцене в зале ее отца. – И я сожалею, что повела себя с вами таким образом, – я просто не хотела слышать того, что вы мне говорили. Ты не дал мне возможности извиниться перед тобой прошлой ночью.
Финн щелкнул пальцами, и Гетин доверчиво подбежал к нему, чтобы его потрепали по ушам.
– Нет. Не дал. – Голос его смягчился.
– Так ты пойдешь со мной?
Он по-прежнему ласкал собаку правой рукой.
– А куда подевалась Аули?
– Аули? Она убежала. – Элфрун задумалась. – Она была насквозь мокрая, как и ты; должно быть, она только-только вытащила тебя из воды. Она привлекла мое внимание к тебе, а затем быстро скрылась. Но она не могла уйти далеко.
– Если только ее не подобрала лодка. Ты что-нибудь видела?
Теперь настал черед Элфрун рассмеяться.
– Я была слишком занята тем, что спасала тебе жизнь. После того как она тебя бросила. Кстати, а чья это лодка? Из Иллингхэма?
– Что? Нет… нет… Просто один купец… – Он все еще смотрел на лежащие в воде трупы, и голос его звучал тихо и отрешенно. – Один человек, у которого есть свой интерес, помогает – помогал нам… – Он выпрямился и, поморщившись, потер левую руку, а Элфрун почувствовала укол совести.
– Как твое плечо?
– Болит. Но бывало и похуже. Ничего, пройдет.
Перед глазами Элфрун внезапно возникло поразительно яркое и тягостное видение, даже больше, чем просто видение; все ее чувства вдруг объединились с целью сделать картину максимально реальной: Финн лежит рядом с ней, и она ощущает его кожу, покрытую сеткой шрамов. Она ничего не знала об этом человеке. Она не могла отдать свое сердце какому-то бродячему торговцу просто по его прихоти. А ведь он не проявлял ни малейшего интереса к ней после их встречи на берегу в прошлом году! Так с чего бы ей льстить себя надеждой, что это было нечто большее, чем обычное заигрывание заезжего коробейника?
Но он назвал ее прекрасной! Никто раньше не называл ее так, даже ее собственный отец. Внутри нее поселилась боль, какой она и припомнить не могла, – острые, жгучие стенания души, от которых на глаза наворачивались слезы, к горлу подкатывал липкий комок и становилось трудно дышать.