Элфрун резко обернулась, набрав воздуха в легкие, чтобы выкрикнуть что-то гневное и предостерегающее, но шанса ей не дали. По обе стороны от нее оказалось по всаднику в надвинутом на голову капюшоне, а третий летел прямо на нее, бросив поводья и свесившись вбок; на вытянутых руках он держал развернутый серый плащ. Прежде чем она успела удивиться и понять, что он затевает, ее голова и верхняя часть тела оказались окутанными жесткой колючей тканью. В ярости она попыталась высвободить руки, чтобы сбросить с себя эту удушливую оболочку, но в этот момент ее подхватили под мышки и забросили на спину одной из лошадей: она лежала лицом вниз, и лука седла больно давила ей в живот при каждом шаге лошади. Она закричала и попыталась сползти вбок, но лошадь в этот момент развернулась и рванула с места, переходя с рыси на легкий галоп, а затем – на галоп бешеный, и теперь Элфрун уже больше боялась свалиться на землю, чем остаться там, где была, независимо от того, что произошло и кем могли быть эти всадники.
Правда, она прекрасно понимала, кто это такие.
Те, кто убил Ингельда. Кто заколол копьем медведя, друзей Финна и ранил самого Финна. Трое на лошадях. Бандиты вне закона.
Элфрун в отчаянии пыталась сообразить, как ей выпутаться из этой ситуации, несмотря на то, что по венам, словно затуманивающая мозг лихорадка, растекалась паника, что в живот, выталкивая воздух, больно била лука седла, что грубая шерсть плаща плотно прилегала к глазам, носу и рту, отчего было трудно дышать.
Они должны замедлиться. Они не смогут скакать так быстро, когда съедут с дороги, если только не хотят, чтобы их лошади поломали себе ноги в ямах и на камнях. И тогда у нее появится шанс. Когда они сбросят скорость… Нет, пусть немного поднимутся в холмы. Она хорошо знала эту местность, каждую ложбину, каждый перелесок. Она сможет убежать и залечь где-нибудь.
День клонился к закату. Они скоро должны замедлиться. И темнота станет ее другом.
Надо просто подождать.
Но эта лихорадочная скачка все продолжалась, и она слышала рядом топот копыт остальных двух лошадей. И в этот момент она почувствовала, что с каждым новым скачком постепенно соскальзывает с седла и голова ее оказывается все ближе к земле, и понимала, что никак не может этому помешать и что, если она все-таки упадет, ее могут растоптать копыта. С каждым движением шеи коня, с каждым новым толчком его холки она сползала все больше. Она принялась неистово извиваться и вскрикивать от ужаса, понимая, что это бесполезно, но в этот момент она почувствовала, как чья-то сильная рука схватила ее за платье на талии и медленно подтащила на седло. От облегчения ее затошнило, закружилась голова, но тут же она разозлилась на себя за испытываемую к похитителю благодарность.
В конце концов темп скачки и правда замедлился, и, к своему немалому удивлению, она услышала чавканье воды под копытами лошадей. Элфрун почему-то была уверена, что из имения они направятся в холмы, и ее озадачило то, что похитители выбрали другой маршрут. Через какое-то время ее осенила леденящая кровь догадка. Они переправлялись через реку.
Безлунная ночь. Отлив.
Ее везли в Иллингхэм.
Бандиты, нанятые хозяином Иллингхэма. Последствий этого вывода было слишком много, чтобы их мог охватить ее мозг, тем более что у нее кружилась голова.
Она слышала плеск воды, и звук этот делался громче по мере того как глубина увеличивалась. А потом она поняла, что либо ее платье, либо серый плащ, в который она была завернута, касается воды и намокает все больше, потому что она вдруг начала мерзнуть. Но стало еще холоднее, когда лошади вышли из реки и начали, покачиваясь, подниматься на противоположный берег.
Всадники всю дорогу ехали практически молча, если не считать странного сопения и окриков в адрес лошадей, но теперь тот, кто вез ее, что-то прокричал, и ему ответили. Раздалось тихое ржание: им навстречу двигалась еще одна лошадь.
Несколько тихих слов, которые она не разобрала, а потом низкий голос спросил:
– Она сопротивлялась?
Человек, везший ее, засмеялся в ответ, остальные подхватили его смех, и больше ничего сказано не было. А затем езда рысью, ужасной рысью, когда ее больно било о луку седла, так, что болели все ребра, тошнило и начала бешено кружиться голова. Потом приглушенный топот копыт по траве, который, замедлившись, сменился цоканьем по твердой поверхности: они въехали во двор, мощенный плитами или булыжником; послышались успокаивающие слова, позвякивание сбруи. И вот они остановились. Кто-то снял ее с лошади, поставил на ноги и высвободил ее голову из плаща.
– Наконец вы привезли то, что надо.