Говоривший обращался не к ней. Она часто заморгала, пытаясь справиться с головокружением.
Тилмон.
Могла бы догадаться. Но зачем все это?
Она боялась, что, если заговорит, ее вырвет; к тому же она могла наговорить лишнего, если откроет рот. Поэтому она отвернулась и стала рассматривать остальных всадников, которые до сих пор не спешились. Худощавый парень с угрюмым лицом. Второй покрепче, с черной бородой, благодаря которой, как она догадалась, он казался старше, чем был на самом деле.
И Атульф на Маре.
Элфрун закрыла глаза и обхватила себя руками. Не было таких слов, которые могли бы хоть на сколько-то восстановить ее достоинство. Она двое суток была в одном и том же платье, оно было влажным и грязным. Ну чего стоит такая Элфрун из Донмута?
Атульф с интересом наблюдал за ней, но, когда она повернулась к нему лицом, он тут же наклонил голову, стараясь не встречаться с ней взглядом.
Теперь, когда она была у них в руках, они, похоже, не очень понимали, что с ней делать.
– Где мой сын? – Тилмон направился к залу – более длинному и просторному, чем в Донмуте.
Но вместо сына оттуда вышла его жена Свита, темноглазая женщина с добрым лицом, сияющей улыбкой и повадками квочки, кудахчущей над своими непослушными цыплятами. Элфрун почувствовала такое облегчение, как будто ее выдернули из болота.
– Ну и вид у тебя, детка! Неужто я буду всякий раз вытаскивать тебя после того, как какой-нибудь олух из Иллингхэма вываляет тебя в грязи? Пойдем со мной в женский дом, – многозначительно сказала она, бросая мрачные взгляды на молодых людей. Атульф нахмурился, но рта так и не открыл. Внезапно рядом появился Танкрад, все такой же уравновешенный и серьезный. – Предоставь это мне, – сказала ему мать; несколько мгновений он молча смотрел на них, затем кивнул, пожал плечами, развернулся и ушел.
Свита вела к дому Элфрун, которая все еще не пришла в себя.
– Но что это…
– Не думай об этом сейчас. – Мать Танкрада открыла дверь и подтолкнула ее в уютное полутемное помещение. – Эй, Ада, принеси немного теплой воды! – бросила она маленькой пожилой женщине, которая втянула голову в плечи и тут же выскочила на улицу. Свита подвела Элфрун поближе к очагу. – Где мой гребень? Давай снимем твои промокшие вещи.
Элфрун еще крепче обхватила себя руками. Теперь, когда шок после этих скачек прошел, ее начало трясти и она вдруг покачнулась – ноги ее не держали.
– Давай же, девочка. – Теперь женщина говорила более требовательно. – Ты вся промокла.
Элфрун и правда была мокрой и грязной, она замерзла, но как же ей не хотелось раздеваться! Расстегнув пояс со связкой ключей, она стянула платье через голову и отдала его Свите.
– И нижнюю рубашку тоже.
– Рубашку? – Элфрун уставилась на Свиту. Ее не оставляло чувство, что из дальних темных углов, куда не доставал свет очага, какие-то люди наблюдают за ней и перешептываются. – Но мне нечего будет надеть!
– Мы найдем тебе что-нибудь. – Голос матери Танкрада был приторно-сладким, а рассуждала она здраво. – Ты испачкалась и промокла. Я знавала твою мать, милое дитя. Что бы она сказала мне, если бы я должным образом о тебе не позаботилась? Или Абархильд? Не хочу, чтобы она отчитывала меня за то, что я за тобой не поухаживала. Ты только посмотри на себя!
Подчиняясь ее командному тону, Элфрун опустила взгляд на свои бледные, забрызганные грязью ноги, видневшиеся из-под сорочки. Подол был обтрепанным, в пятнах и такой влажный, что лип к телу. Свита была права.
– Да. Простите. Если бы вы нашли для меня… – Но, уловив в своем голосе извиняющиеся нотки, она разозлилась на себя. В конце концов, она находилась здесь не по собственной воле!
– Так чего же ты? Давай ее сюда.
Раскрасневшись от стыда и дрожа всем телом, Элфрун стянула холщовую рубашку, физически ощущая на себе взгляды из темноты, изучавшие ее тело. В комнате было тепло и душно, и она чувствовала, как по ребрам побежали капельки пота. Она продолжала неловко держать в руках пояс со связкой ключей и кожаный кошель.
Желая как-то прикрыть свою наготу, она посмотрела по сторонам в поисках обещанной ей одежды и тут, не веря своим глазам, увидела, как мать Танкрада сгребает снятые ею платье и сорочку в кучу и бросает все это в огонь.
– Я… вы… что… что вы делаете? – Она рванулась было к очагу, но увидела, что ткань потемнела, обуглилась, появились дырки с золотисто-красными краями; пламя уже наполовину поглотило ее старенькое синее платье, а помещение наполнилось удушливым запахом паленой шерсти.
– Не дури. Зачем тебе это старье в латках? – В голосе женщины слышалось самодовольство, и Элфрун почувствовала себя неловко. – Пойдем, дорогая моя. Давай тебя обмоем.