Абархильд ударила посохом об пол.
– Довольно об этом. Ты утомил меня, мальчик. Хотя от тебя одни неприятности, ты все же мой внук. И ты не можешь всю жизнь трудиться в конюшне своего отца.
– Я хочу…
– Он хочет! – зло передразнила она его. – Ты хочешь быть воином. Ты и еще сотня таких же глупых мальчишек. Ты думаешь, у Осберта найдется место для такого неподготовленного и неопытного юнца, как ты? А ну вернись! – потребовала она, повысив голос.
Атульф уже открывал дверь. Однако, несмотря на неспособность сдержать слезы злости, он все равно не мог ослушаться этого приказа. К очагу он не вернулся, но остановился и стал к ней вполоборота, не отпуская ручку двери. Снаружи маялась сгорающая от любопытства женщина, прислуживающая Абархильд.
– Я сама напишу архиепископу. – На лице ее вдруг отразилась ужасная усталость, и служанка быстро вошла в бауэр, протиснувшись мимо Атульфа, и помогла ей сесть. Оказавшись снова на табурете, она посмотрела на внука, все еще готового разозлиться и убежать. – Ты глупый маленький мальчик. Тебе предлагают коня, а ты заглядываешь ему в зубы, тогда как нужно просто поблагодарить и побыстрее вскочить в седло.
Атульф чувствовал на себе любопытные и оценивающие взгляды женщин. Этого не должно случиться.
– Отец! – Он никогда раньше Ингельда так не называл, и, к своему ужасу, когда он произносил это слово, голос его предательски дрогнул.
Но, несмотря на муки сына, Ингельд тем не менее лишь развел руками и покачал головой:
– Мне жаль. – Казалось, он хотел добавить что-то еще, но в конце концов только пожал плечами и улыбнулся.
32
Элфрун посмотрела через плечо на серые тучи на западе и снова перевела взгляд на пустынный берег. Она не думала, что солнце уже зашло, но разве можно было знать это наверняка при такой низкой облачности и завесе дождя, застилавшей холмы.
Это была неделя осенних штормов, и большую ее часть она провела на затопляемой приливом береговой полосе в полумиле отсюда. Руки с потрескавшейся от постоянного пребывания в воде и соли кожей болели, но дело было наконец сделано, мясо китов засолено и уложено в бочки, а их скелеты брошены на берегу выше линии прилива; здесь их дочиста обглодают птицы, после чего эти кости превратятся в массу полезных вещей, от реек для ткацких станков до инструментов для письма. Еще один хороший источник дохода для них на рынке в Йорке.
Отец был бы доволен.
Запахнув полы плотного красного плаща, она, босая, шла к линии прибоя, стараясь не поскользнуться на разбросанных по песку сплетениях водорослей. Водорослей и раковин моллюсков было намного больше обычного, морское дно было перерыто силой ветра и волн; но сейчас ветер совсем стих, все замерло, и в неподвижном холодном воздухе остро ощущался запах гниения. Море наконец-то успокоилось, и самым громким звуком теперь было журчание ручья, стекавшего с холма и впитывавшегося в прибрежный песок.
На плече у нее висела плетеная из тростника корзина, в руке она держала грабли; если бы ее спросили, куда она направляется, она бы ответила, что хочет поискать морские черенки и сердцевидок. Весь берег был укрыт пеленой смирра, лениво моросящего дождя, и свет уходящего дня быстро тускнел.
На дне ее корзинки лежало зеркало, которое она собиралась вернуть его владельцу. Она поставила корзинку на землю, рядом положила грабли и вытащила зеркало.
Прекрасная. Это слово свило себе гнездо где-то у нее в груди, оно было теплым и милым, как лисенок, свернувшийся в клубочек в своей выложенной сухими листьями норе. Всю эту неделю, пропитанную кровью и заполненную тяжким трудом, от которого ломило спину, она помнила о нем и порой ловила себя на том, что рассеяна и делает паузы в работе, и тогда уголки ее губ сами собой ползут вверх, как бы отвечая на засевшую в памяти улыбку Финна; причем улыбка эта сохранилась не в виде картинки, а как сильное убаюкивающее ощущение, наводившее на мысль о меде и вялых, перегруженных нектаром пчелах. И о сладком запахе цветущей таволги, уже полузабытом после того грустного праздника – Дня Всех Святых.
Прекрасная. Она посмотрела в зеркало и, увидев свое нахмуренное лицо, пожала плечами и перевернула зеркало, чтобы еще раз рассмотреть его узорчатую сторону. Вот это была настоящая красота – если ему так уж хочется красоты. Ее взгляд плясал по тонким линиям, изящным изгибам и завиткам, начертанным давно почившим мастером, который, должно быть, знал, что имел в виду Господь, когда планировал создать этот постоянно меняющийся мир. Этот бесконечный узор напоминал ей то водовороты реки в том месте, где она вырывается на отмель, то небо, когда хрупкие облака рвутся в клочья высокими ветрами, предвещая бурю.