Он отхлебнул. Напиток был насыщенный, густой и такой сладкий, что сводило зубы. Он осушил его одним глотком.
– Я очень рада, что вы с Танкрадом подружились. Это просто замечательно, что вы заметили тех китов. Теперь все мы сможем пережить зиму. Расскажи мне, как все было.
– Так вот, – начал он. Ему хотелось, чтобы его рассказ был ей интересен, чтобы она продолжала думать о нем хорошо. – Я заметил их первым. – Однако язык его начал заплетаться, и он уже не мог подыскивать подходящие слова.
Но, похоже, это не имело особого значения. Она продолжала задавать разные вопросы об охоте на китов, подбивая его рассказывать о себе, об их зале и донмутском монастыре. Сначала он стеснялся, но постепенно волей-неволей разговорился. Он рассказал о том, как им живется после отъезда Радмера. О смерти Кудды – тут он почувствовал, что в уголках глаз пощипывают непролитые им слезы. О том, как Абархильд с Ингельдом, сговорившись, разбили его надежды.
– Но у тебя, безусловно, должен быть свой меч! У вас в Донмуте что, мечей не хватает? – Она отстранилась и взглянула на него; ее теплые темные глаза удивленно округлились. – Ты посмотри на себя! Дело не только в том, кто ты есть, – и кем был твой дед, – но такой многообещающий молодой человек… – Ее взгляд забегал по нему, оценивая его плечи, торс, бедра, вызывая у него странное физическое ощущение, будто по коже торопливо бегает паук. Он выпрямил спину. Она продолжала негодовать: – Ну зачем, скажите на милость, они хотят сделать из тебя священника? Если бы они пораскинули мозгами, то могли бы сделать так, чтобы аббатством в Донмуте управлял человек без сана. А Осберт, конечно, мог бы увидеть в этом определенные преимущества. О чем только Ингельд думает?
– Это все моя бабушка. – В голосе его звенело презрение. – Эта старая метла, везде сующая свой нос. Она всегда считала, что знает все лучше всех.
Несмотря на туман перед глазами и то, что от медовухи Атульф слышал звуки нечетко, у него было такое чувство, будто он, поднявшись по крутому склону, вышел наконец на залитое солнцем плоскогорье, откуда открывался вид до самого горизонта. Много дней он находился в плену злости и смятения. Но так не должно было продолжаться. Старая метла, везде сующая свой нос. Здорово сказано! И вообще все было здорово. Свита сидела рядом с кувшином в руке, и в ее сверкающих черных глазах ему виделась насмешка.
– Мечи в Донмуте есть, – медленно произнес он. – Но они заперты.
– А ключ у кого?
Атульф уже открыл рот, чтобы сказать ей, что ключи от хеддерна в зале находятся у Элфрун и Абархильд, но его остановил внезапный приступ тошноты. Свита отвернулась, чтобы взять другой кувшин, и он, посмотрев через очаг, увидел, что Танкрад, на лице которого играли отблески пламени, по-прежнему наблюдает за ним. Танкрад вдруг прищурился и встал на ноги:
– Пойдем.
Атульф зажал рот, почувствовав очередной позыв к рвоте; для него было большим облегчением то, что Танкрад вывел его во двор, на холод. Он едва успел отметить про себя, что дождь закончился, как покачнулся и желудок его вывернулся наизнанку у стены холла. Приступы рвоты следовали один за другим, горло и глаза уже начало жечь от этого.
Танкрад лишь тихонько посмеивался себе под нос.
– Я видел, как ты налегал на напитки, и знал, что кончится это плохо. – Он смеялся, но не весело, а, скорее, с горечью.
Атульфу было холодно, хотя его прошибал пот; однако теперь, когда желудок освободился от выпитой медовухи, он уже лучше соображал. Он испытывал непреодолимое желание ударить Танкрада кулаком в лицо, но сдержался и сглотнул стоявшую в горле желчь. Когда Атульф снова смог говорить, он произнес:
– Твоя мать очень добрая.
– Моя мать? – Танкрад стоял в проеме открытой двери зала, и Атульф не видел выражения его лица. – Да, она умеет притягивать к себе людей. И я понимаю, почему она тебе понравилась.
Людей? Но он не просто люди. Атульфу ужасно хотелось думать, что улыбки Свиты, ее интерес к нему, ее расспросы, этот оценивающий восхищенный взгляд – все это было предназначено ему одному.
34
– Иди в постель, жена.
Сетрит сидела между ним и очагом – темная фигура, подсвеченная слабыми золотистыми отблесками пламени. Она сказала ему, что собирается закончить чесать шерсть, но он наблюдал за ней с того момента, когда лег сам, и за это время она даже не двинулась, а ее гребни и шерсть продолжали лежать в корзинке нетронутыми. Она сидела спиной к нему, обхватив руками колени, и неотрывно смотрела на затухающий огонь. Раз она ничего не делает, должна идти в постель. На ней все еще было платье поверх холщовой рубахи, а плечи были укрыты шалью, как будто она даже не догадывалась, что он ждет ее.