А вот осмотрительность Ингельда вызывала большие сомнения.
День святой Луции, самый короткий в году… В первый раз за все долгое время пребывания Фредегара в Донмуте кто-то, помимо Элфрун или Абархильд, проявил дружелюбие по отношению к нему. Все еще пребывая в задумчивости, он пожал плечами и связал кончики шнурка, после чего надел крестик себе на шею и спрятал под рясой. От кого бы он его ни получил, это был дружеский жест.
Прежде чем вернуться в церковь, он задержался на пороге, чувствуя крестик через толстую шерстяную ткань своих одежд. Может быть, интуиция подвела его и первая догадка ошибочна? Может быть, это все-таки Абархильд оставила крестик или попросила сделать это кого-то другого? Это возможно, конечно возможно, но интуиция подсказывала ему иное. Если бы domina хотела сделать ему подарок, она не стала бы пускаться на какие-то ухищрения. Тогда Элфрун? Он задумался, вспоминая ее чистый певучий голос и то, что она подчинялась требованию своей бабушки посещать церковь несколько раз в неделю, несмотря на дальний путь и массу обязанностей дома, которые заметно тяготили ее. Он иногда ловил на себе приводящий в замешательство взгляд ее карих глаз, как будто она видела каждую соринку, каждую паутинку в самых темных уголках его души. Он знал, что Абархильд подумывала о том, чтобы отдать ее в женский монастырь, и считал это мудрым выбором. Эта девушка чувствовала очень глубоко.
Но нет. Этот маленький костяной крестик явно был не от нее. Как и Абархильд, Элфрун, если бы захотела ему что-то подарить, сделала бы это открыто.
Кто-то другой оказался настолько внимателен, что сделал ему это небольшое подношение. Когда Фредегар вернулся в церковь и начал готовить алтарь к службе, в глазах его стояли слезы.
36
Элфрун задумчиво водила пальцем по изгибам и завиткам, выгравированным на бронзе. Финн не вернулся. Весь долгий День Всех Святых, весь следующий и еще несколько дней после этого она надеялась, что он может в любой момент войти через ворота к ним во двор.
С тех пор прошло уже несколько недель. Теперь, когда минуло и Рождество, и Сретение, она, как ни старалась, не могла вспомнить черты лица Финна, и это тревожило ее. Но у нее был верный способ вновь вызвать то незнакомое ей до этого ощущение тепла и света, какое возникало в его присутствии, – смотреться в зеркало. Картину, как золотились волоски на его руке, когда он накинул на нее свои ленты. Тепло его руки, прижимавшей ее пальцы к рукоятке зеркала. Она закрывала глаза и глубоко дышала, а по жилам растекались сладостные воспоминания, и она ощущала себя нежным цветком, благодарно раскрывающим свои лепестки навстречу щедрым лучам солнца.
Каким-то образом ей удалось всю зиму хранить это зеркальце в тайне ото всех. Она была уверена, что Винн никому о нем не расскажет, так что даже не заговаривала с ней об этом. Для нее огромным удовольствием было вынуть свое сокровище и рассматривать тонкий узор, тем более что происходило это редко и вызывало в ней чувство вины. Она не так много времени проводила за разглядыванием в нем своих собственных черт, смягченных и окрашенных в золотистый тон, выискивая то, что бродячий торговец назвал красотой.
Нет, по-настоящему в этом зеркале ее притягивала как раз обратная его сторона, эти гармоничные изогнутые линии, перетекавшие одна в другую без стыков и разрывов, без конца и без начала, и все так изящно, с выдерживанием идеальных пропорций. Чем дольше она созерцала этот рисунок, тем больше ей казалось, что в нем кроется какая-то тайна и что она сможет разгадать ее, если только у нее будет достаточно времени и хватит терпения для этого.
Господи, как же ей хотелось, чтобы Финн все-таки вернулся! Она мысленно постоянно беседовала с ним, рассказывала ему о вещах, которые не смогла бы доверить никому другому. О том, как она устала, как она все время занята и как ей скучно. Обо всех этих уловках Луды, расстраивавших ее, о том, как он разными словами повторяет ей по сути одно и то же – что ей не стоит поднимать шум по пустякам и что у него все под контролем. Фредегар учил ее читать и считать, но постигала она эти науки намного медленнее и с бóльшими затруднениями, чем ей хотелось бы. А Луда вел записи, применяя какую-то секретную формулу, которую он вывел для себя и которую она пока что не понимала.
Когда же она начинала расспрашивать его, стюард только пожимал плечами и говорил ей, что Радмер никогда не вникал в детали. «Ваш отец давал мне возможность выполнять свою работу». Далее следовал этот его подавляющий волю пристальный взгляд близко посаженных глаз. «И вам, леди, следует делать то же самое».