И когда Радмер вернется, он увидит, что здесь все в порядке.
Элфрун проводила слишком много времени, глядя на неприветливую, продуваемую всеми ветрами реку, на эстуарий, на море. И, по правде говоря, она уже точно не знала, кого высматривает там, отца или Финна. Последние несколько недель на улице было невероятно мокро, мрачно и грязно, и Элфрун понимала, что нужно быть полной дурой, чтобы надеяться, что раньше Пасхальной недели в их гавань заглянет какой-нибудь корабль или по дороге в Донмут придет одинокий путник.
Она тяжело вздохнула. Предстоял еще долгий Великий пост.
Внезапно раздался грохот, потом шум борьбы; Элфрун торопливо завернула зеркало в лоскут льняной ткани и спрятала его на дно своего сундука. Отодвинув сундук к стенке, она вскочила на ноги, покрасневшая и смущенная.
– Что? Я нужна?
На пороге стояла Сетрит и энергично жестикулировала.
– Ты что, ослепла?
Элфрун не заметила козу, которая вошла в дом и теперь с любопытством обнюхивала почти законченный кусок муаровой ткани на ткацком станке. Вдвоем они быстро выгнали козу, и Элфрун заперла за ней дверь на щеколду. Видела ли Сетрит ее зеркало? Точно не видела – Элфрун сидела спиной к двери; а если бы девушка и заметила что-то необычное, то наверняка спросила бы, что это такое.
Ничего плохого она не делала, конечно же, ничего плохого в этом не было. Но, несмотря на это, она все равно не хотела ни с кем делиться своей тайной. Тем более с Сетрит. И вообще, что она здесь делает?
Выйдя из женского дома и взглянув на утреннее свинцовое небо, Элфрун поняла, что времени уже больше, чем ей казалось. Фредегар обещал провести с ней урок латыни после службы в три часа, и теперь ей нужно поторопиться. Но прежде она должна сходить в хеддерн и принести оттуда аккуратно сложенные отрезы полотна, которые она обещала своей бабушке. Это будет новый покров для алтаря, как сказала Абархильд. «И совершенно прав Фредегар, – добавила она, – наша маленькая церковь – это просто позор».
Эти слова были самыми критичными из всего того, что она когда-либо слышала от своей бабушки относительно Ингельда.
Путь ее до монастыря – три мили босиком по скользкой грязной тропе – был нелегким, и когда Элфрун подняла руку, чтобы постучать в приоткрытую дверь бабушкиного бауэра, она раскраснелась и запыхалась. Но в этот самый момент прямо рядом с ней, по другую сторону двери, вдруг прозвучал резкий голос, хриплый от злости:
– Тогда ты должна была меня оскопить, а также выбрить тонзуру. Я всегда утверждал, что из Радмера вышел бы лучший священник, чем из меня.
От неожиданности она отскочила назад и уставилась на дверь.
Ответ бабушки она не расслышала.
– Ты сделала это со мной, а теперь делаешь и с Атульфом. Да и с Элфрун хочешь так же поступить, насколько мне известно. – Элфрун хотела уже уйти, но, услышав свое имя, замерла, как птичка, пойманная на птичий клей. – И все это из-за того, что тебе не разрешили остаться в Шелле…
– Из Атульфа получится отличный священник через какое-то время, нужна только соответствующая подготовка. – Это было сказано достаточно громко.
– Отличный, говоришь?
– Достаточно хороший.
– Значит, такой, как я.
Громко скрипнули половицы.
– Он в глубине души знает, что я хочу ему добра.
– Правда? А ты сама в этом уверена, мама?
Последовала долгая пауза, а затем неразборчивый ответ Абархильд. После этого голос Ингельда зазвучал устало.
– Тогда ты должна была разрешить мне жениться. Укротить свои амбиции.
На этот раз ответ ее бабушки было слышно совершенно четко.
– Как будто свадьба остановила бы тебя. Ты всегда нарушал данное тобой слово, что бы ни обещал.
– Я собираю только упавшие яблоки, мама. – Он помолчал, а когда заговорил вновь, тон его уже смягчился. – К тому же она совсем другая.
– Упавшие яблоки? Это все-таки сказано про новобрачную.
– Она уже потеряла невинность. – И снова эта его знакомая усмешка в интонации.
Опять пауза, после которой Абархильд сварливо проворчала:
– Не на это я рассчитывала. Не забывай, я знаю эту девушку. У этого брака нет ни единого шанса.
– Ты не понимаешь. Она совсем другая. Такой я не встречал после матери Атульфа…
– Я не хочу потерять тебя. – От переполнявших Абархильд эмоций голос ее дрогнул. – Ни в этой жизни, ни после нее.
Наступило молчание.
Элфрун чувствовала, что теперь щеки ее горят еще сильнее. Внезапно испугавшись, что ее могут застать подслушивающей, она попятилась от двери, по-прежнему крепко прижимая к себе уже смятое полотно. Обернувшись, она увидела, что в дверях церкви стоит Фредегар с Псалтырем в руках и внимательно наблюдает за ней.