Будь это прошлой весной, она, обманув Абархильд, участвовала бы с ним по крайней мере в некоторых из этих забав, хмельная от новой компании, от осознания того, что вскоре сможет обследовать оживающие после зимы леса и ручьи. Она с удовольствием вспоминала те безумные скачки на пони. Она тогда обогнала Атульфа, но больше у нее не было возможности так прокатиться. Какие перемены произошли всего за один год!
Пока все эти мысли в очередной раз проносились у нее в голове, она увидела, как из не очень ярко раскрашенного шатра вынырнул ее дядя и потянулся, явно радуясь весеннему солнышку. Донмутский монастырь и поместье всегда разбивали свои лагеря рядом, хотя большинство монастырского люда из больших и малых церковных общин обычно ставили свои палатки примерно в полумиле к югу отсюда, рядом с поместьем архиепископа в Шерберне. Но, несмотря на сложившуюся традицию, Элфрун хотелось, чтобы шатры донмутского монастыря стояли подальше от них. Она быстро отвела взгляд, но было уже поздно. Ингельд заметил ее и с улыбкой направился прямиком к ней.
– А, моя маленькая племянница! Как у тебя идут дела этим благословенным утром?
– Отец аббат. – У нее не нашлось улыбки ему в ответ. Она злилась на Атульфа, и это в какой-то степени переносилось и на его отца. А еще она до сих пор была раздосадована из-за того, что Фредегар отказался учить ее латыни. К тому же, вспоминая случайно подслушанный разговор, она краснела и чувствовала себя неловко.
Он удивленно поднял бровь:
– Почему у тебя такое мрачное лицо? Может, я чем-то обидел тебя?
Да, обидел, но сказать ему об этом она не могла ни при каких обстоятельствах. Поэтому она произнесла первое, что пришло ей в голову:
– А почему вы поставили свой шатер рядом с нами, а не с представителями других монастырей?
– Что? Почему это вообще тебя занимает? Мы всегда делали именно так.
– И посмотрите на себя! – Она вдруг почувствовала, что голос ее взвивается чуть ли не до визга. – Да никто не признает в вас священника! А тонзура? У вас ее нет…
– Ну да. – Он провел рукой по своим густым каштановым волосам. – Я планирую выбрить ее, прежде чем прибудет архиепископ со своей свитой.
– А ваше одеяние… А Буря вообще стала самой худой лошадью в конюшне моего отца… И еще…
Чтобы остановить поток ее слов, он схватил ее за запястье.
– Я предполагал, что ты готова налететь на меня. Кто бы мог подумать? Маленькая коричневая птаха наконец вспомнила про свой клюв и когти. – Он отстранил ее на расстояние вытянутой руки и окинул оценивающим взглядом. – Я считал тебя воробышком, но ты настоящий сокол! И я рад этому.
Разозлившись, она вырвала руку.
– Не смейтесь надо мной! Я сейчас хозяйка в Донмуте, и я должна блюсти нашу честь.
– Я не смеюсь. Я впечатлен.
Но она уловила глубокую, как будто золотистую нотку в его голосе, напоминавшую отсвет луча солнца в кружке эля, и поняла, что это ложь – по крайней мере частично. И что, несмотря на всю ее злость, ей удалось произвести на него впечатление, а не просто удивить.
– А что касается моего одеяния… Элфрун, не думала же ты, что я оденусь, как нищий? Что, в таком случае честь Донмута не пострадала бы? Или, может быть, ты полагала, что я буду идти пешком по грязной и пыльной дороге, облачившись, как для мессы? – Он вздохнул. – Все шелковые, расшитые золотом одеяния, которые мне понадобятся, находятся в моем сундуке, и можно не сомневаться, что, пока мы с тобой тут разговариваем, молодчина Хихред уже разглаживает на них складки. Так что перестань брюзжать. – Он похлопал ее по руке. – Наконец-то ярко светит солнце. Зима была долгой и мерзкой. Давай, моя маленькая племянница, сосчитай все дарованные тебе благословения, а потом иди и воспользуйся хоть частью из них.
Она гордо выпрямилась и, запахнув отцовский плащ, бросила на Ингельда испепеляющий взгляд; на этот раз он действительно рассмеялся.
– Извини! Прости меня, Элфрун, но тот, кто не видел тебя сейчас, никогда не поверил бы мне, что ты настолько похожа на свою бабушку! – Он понизил голос, и ей пришлось податься вперед, чтобы расслышать его слова. – Она пытается переделать меня, как и твой дорогой отец – а теперь еще и ты. Только взгляни на себя! Ты была таким живым, жизнерадостным ребенком! – Не сводя с нее глаз и продолжая улыбаться, он покачал головой. – С чего ты взяла, что тебе удастся преуспеть там, где они вдвоем раз за разом терпели неудачу?
Она начала понимать, почему он так раздражал Радмера и Абархильд.
– Но неужели вам все равно?
– Все равно – что?
– То, что о вас говорят? Что вы плохой священник?