1. Мицуки
Спустя полчаса все наконец было кончено. Вдребезги пьяный Касахиро обслюнявил мою щеку и вытащил из меня то, что он называл «мужским достоинством». Горячая белая субстанция медленно стекала мне на промежность, а затем – на грязную смятую постель. Лежа на животе, мерзкая и потная, я ощущала противный храп своего клиента, периодически наезжавшего ко мне «сбросить пар», и думала. Сколько я так еще выдержу? Сколько хватит мне сил служить шлюхой для этого изменника, прислуживавшего заокеанским оккупантам? Не проще ли плюнуть в ближайшего солдата американской армии, получить пулю в голову, чем раздвигать ноги под мерзкими ублюдками, швыряющими несколько иен за пользование моим телом?
Я вздохнула, поднялась и надела халат. Таков, наверное, мой удел. А что еще остается женщине из рода верных подданных императора Хирохито? Человеку, ставшему лишенцем из-за проигранной войны? Хотя, о чем я говорю? Женщина? Мне ведь едва сравнялось пятнадцати, а я уже чувствую себя на восемьдесят. Отец в плену, братьев убили, состояние разграбили. Я не успела окончить пансион, как попала в рабство к вчерашнему управляющему нашего замка. У таких как он теперь власть и деньги. А у меня нет ничего. Внешность и дворянское происхождение. На второе Касахиро наплевал – не те времена, а вот внешность мою он эксплуатировал практически каждую неделю.
Он ждал от меня страсти, ждал, что я буду дергаться в экстазе от его покрытых струпьями рук, неумело шаривших по моему телу, и от его члена, который едва чувствовала в себе.
- Почему же ты так холодна? – спрашивал Касахиро, дергаясь во мне, словно полудохлый кролик, и облизывая мои губы своим треклятым, провонявшим табаком, языком.
На этот вопрос я не отвечала, да он и не требовал ответа, прекрасно все понимая. Система была проста – минут двадцать-тридцать «нежности и ласки», бессвязного бормотания, - и все. Кончив, он засыпал, оставляя меня сгорать от унижения и ненависти. Как сегодня, к примеру.
Наскоро искупавшись в холодной воде, я надела брюки и рубашку, заплела волосы в хвост. В заднем кармане меня ждала двадцатидолларовая бумажка, смятая и затасканная, перекочевавшая в Японию еще во времена первой войны. А может быть, намного раньше. Наверняка, эта купюра сменила не один десяток трусов и задних карманов токийских шлюх, коими стали многие девушки моего возраста, лишившиеся всего из-за капитуляции.
«Какая щедрость, - горько усмехнулась я про себя, - не иначе, я ему сегодня понравилась. Урод»
У меня было дикое желание взять нож и перерезать ему горло. Ненависть, так сильно бушевавшая в сердце, едва не взяла верх над разумом. Я сдержалась и просто молча покинула квартиру. Меня ждали на работе.
Токио стал безрадостным и мрачным городом. Столица некогда величайшей империи превратилась в полигон для американской «демократизации и вестернизации». Именно так они красиво обозначили политику уничтожения японской национальной особенности. Искоренение культуры, традиций, уникальности – все шло к ликвидации японского народа и его поглощению.
А вот и моя чайная, одно из последних «японских» мест, которое уже начало оскверняться солдатами – янки и их местными прихвостнями. Я прошла через открытую дверь, а один из «прихвостней» плюнул мне вслед под одобрительное ржание остальных.
«Косоглазые обезьяны» - злобно подумала я, направляясь в кухню.
Рабочий день протекал спокойно. Среди клиентов было мало ее знакомых. В основном, выползшие из нор коммунисты, бывшие политические узники и их новые американские защитники. Подавив неприязнь, я методично обслуживала каждого клиента и улыбалась им как самым желанным гостям. В ответ же получала оскорбления, скабрезности и фамильярно-пошлые удары ладонью по ягодицам. Все это было веянием нового времени. Страшного времени, где безумию и хаосу не было конца, а любая девушка ее круга становилась беспомощнее младенца.
Вытерпев унижения и боль, я возвращалась домой, в свою пустую съемную квартиру, падала на кровать и долго рыдала, пока беспокойный сон не завладевал моим истерзанным и измученным телом. Во сне я видела родителей и прежнюю счастливую жизнь, до бомбардировок Нагасаки, бегства и появления в моей жизни «союзников». А потом просыпалась. В слезах.
В эту ночь я спала спокойно. Относительно, конечно, но я была одна. Как в прошлом, таком недалеком, но казалось, что давно ушедшим. Той жизни больше нет. И никогда не будет…
- Просыпайся...! Живо! Кому сказал?!
Кто-то грубо меня тормошил. Я разлепила глаза. Надо мной склонился какой-то мужик с неприятным, в шрамах, лицом.
- Кто вы? – осипшим голосом прошептала я, попытавшись подняться. В ответ я получила звонкую пощечину и вскрикнула. Из глаз брызнули слезы.