Я не услышала, как вбежал взволнованный Лин.
- Господин майор! Срочно!
Удары остановились. Майор, тяжело дыша, посмотрел на Лина, словно тут прервали его удовольственный процесс.
- Иду, - выдохнул он и пошагал прочь. Дверь захлопнулась.
Я висела, беспомощная и брошенная истекающая кровью, отчаянно желая умереть. Силы оставили меня, сопротивляться этому безумию дольше я не могла. У любого, даже самого выносливого человека, есть свои рамки и пределы допустимого. Мои давно перешагнули.
Хотелось покоя, обыкновенного спокойствия, мертвого и блаженного. Я не чувствовала рук…да что там рук, всего тела, испоганенного и оскверненного, в грязи – физической и моральной. Более всего оно походило теперь на кусок полусгнившего мяса, которое вот-вот учуют могильные черви…
…Счастье от минутной передышки прошло. Майор вскоре вернулся в сопровождении своего палача, - и все началось сызнова. Избиения, изнасилования, допросы. Я уже и не помню, по какому кругу трепали мою плоть эти варвары, да и ощущать что-либо уже перестала. В голове крутилось лишь одно – побыстрее умереть.
Какие документы передал тебе отец? Отвечай, сука!
Еще немного, - и этот вопрос станет риторическим. В сотый раз я говорила, что ничего не знаю, что военные дела меня не касаются, но в ответ лишь слышала хохот недоверия своих мучителей. Я ненавидела их. Наверное, лишь ненависть и не дала мне умереть. А пересилить собственные чувства я не могла. Вот и мучайся теперь, Мицуки Сиамото!
Какие документы…?
А ведь я стала даже получать какое-то непонятное дикое удовольствие. Не от насилия, конечно. От насилия получают удовольствие лишь распутницы, о которых пишут в иностранных романах и различных журналах весьма деликатного содержания. Нет, я радовалась, видя, как мучаются эти два шакала в человечьей шкуре, захлебываются в собственном бессилии. Знают, что я не дам им то, чего они хотят. И ведь самое смешное, что не из храбрости и глубокого патриотизма, а лишь потому, что дать им было нечего.
Какие документы…?
Насколько же глупым может быть человек…никогда не предполагала, что могу столкнуться с этим лично. Майор, красный и потный, все пыхтел и пыхтел. А я не поддавалась. И мне было смешно…
- Ах, ты еще смеешься, сука?! – в бешенстве зарычал майор. Его рубашка была расстегнута, руки – обагрены кровью, его и моей. Вид его напоминал людоеда из
«Робинзона Крузо», любимой книжки моего детства.
- Над чем смеешься, мразь?! Тебе же конец, чертова шлюха!!
Потеряв окончательно самообладание, майор вставлял в свою японскую речь отборный мат. Значения этих слов я не знала, но в том, что это была нецензурная брань, не сомневалась.
- Над чем я смеюсь? – кашляя кровью, прохрипела я, - над тем, что историки…запомнят…и будут писать…как ты ковырялся у меня между ног в надежде…что-то узнать…чертов археолог…
Лицо майора побагровело. Осатанев, он вновь начал размахивать кулаками, нанося удары мне в живот, грудь, по лицу. А я лишь истерически хохотала, заставляя своего палача злиться и бояться одновременно. Страх исчез. Инстинкты притуплены. Я давно умерла. Так не все ли равно…?
Успокоившись, майор опустился на стул и посмотрел на меня. Вернее, на то, что от меня осталось. Его взгляд ничего не выражал. Сплошная пустота. Похоже, именно так выглядят глаза полностью сгоревшей души.
- Что ты смотришь? – кроваво улыбнулась я, - нравлюсь я тебе теперь?
Выбитый зуб, заплывшее от ударов лицо, поломанные ребра. И кровь. Много крови…
- Нравлюсь? – повторила я громче, - так трахни меня еще раз. А потом убей. Или сначала убей, а потом уж…тогда ведь я уж и сопротивляться не смогу. Абсолютная творческая свобода…а потом можешь сожрать меня. Только не забудь обед разделить с другом…
Майор устало вздохнул и спрятал лицо в ладонях. Его терзала внутренняя борьба, это было видно. В другой ситуации я бы его пожалела, проявила милосердие, человечность и прочую чушь, которой меня пичкали в пансионе. Но не теперь. Эти руки вытравили из меня все вымышленные глупыми романистами понятия. Остался лишь холод и пустота. И, как мне кажется, самые верные спутники, позволяющие мне сейчас со злобной усмешкой выплевывать оставшийся яд в лицо этого майора до полного опустошения.
Я не просила и не собиралась просить. Просящий имеет жизнь, которую он может предложить в залог. А я уже не существовала. Лишь работающий мозг и бьющееся сердце сохраняли жизнь в теле Мицуки Сиамото. Но и те вскоре уйдут в лучший мир.
Терять мне было нечего…