4. Кирато
У Кирато не оставалось сил для долгих терзаний, все его мысли, подобно яду, просочились в каждую клеточку его тела. Они разрушали душу до основания, раскалывали ее, стирали в мелкий порошок ее обломки. Не осталось ничего, кроме плоти. Целой, чистой, чуть покрытой шрамами от ранений, нанесенных советскими и американскими пулями. Шрамы солдата, сражавшегося за свою родину и своего императора. Шрамы самурая, до последнего защищавшего своего хозяина. Но телесные шрамы – это одно. Их было мало. Раны затянулись. А внутренние, видно, не исчезнут никогда. Ночные кошмары, галлюцинации, постоянное потребление опиума – все это теперь постоянные спутники Кирато. До самого последнего вздоха. Сколько продлится его так называемая жизнь? Год, два, десять лет? Есть ли в ней смысл? И что будет там, по ту сторону? Рай или Ад? Увидит ли Кирато Бога или Дьявола? И по каким законам будет судить его тот или иной Судья?
Ответа не было. Была лишь реальность, в которую материалист Кирато верил сильнее, нежели в загробную жизнь. А реальностью был и остается бордель, разукрашенная комната и лежавшая рядом малолетняя проститутка, из приоткрытого рта которой слышался мерный храп. Она вполне могла сойти за ребенка, если бы не факт ее животной страсти, щедро оплачиваемой в долларах и иенах. Платная любовь…как это дико и неестественно. А впрочем, кто сказал, что современный мир строится на альтруизме?
Кирато мало что понимал в мирной жизни. С самого детства его готовили к вечной службе императору и отечеству. В отличие от сестры, запечатанной в стенах женского пансиона, но имевшей возможность хоть изредка получать вольную, Кирато был изолирован постоянно. С неприязнью он вспоминал бесконечные часы муштры, стрельб, а затем беготни по окопам. И политическую работу, где им рассказывали о божестве, призванном освободить планету от сил зла. Армия и война забрали лучшее, что у него было в жизни, оставив лишь куклу, выполняющую приказы и утратившую личность.
А теперь эта кукла, ставшая ненужной и выброшенная на свалку, кочует от бара к бару, от борделя к борделю в тщетной надежде обрести близость. Духовную, не плотскую. Кирато надеялся увидеть ее в Мэй, этой малодушной девочке с, казалось бы, неопоганенным сердцем. Но и она оказалась такой, как и все. Готовой раздвинуть ноги перед каждым, кто за это заплатит. Редкий человек сегодня имеет чистое тело, но еще реже стали встречаться чистые души.
- Ты не спишь? – произнесла эта красивая шлюха с наивным личиком. Он не заметил, как она проснулась. Лучше бы этого вообще никогда не произошло.
- Нет, - медленно ответил Кирато и вздохнул, - нет…
- Давно? – Мэй потянулась, ее полная грудь призывно повернулась к Кирато.
- Давно…с сентября 45-го, - Кажется, тогда я перестал по-настоящему спать, подумал про себя Кирато.
Закурив сигарету, она с сожалением посмотрела на Кирато. Этого человека не спасло даже ее тело, которым Мэй привыкла «исцелять» своих «пациентов». Какая травма нанесена была ему и кем? И есть ли возможность его спасти, вытащить из черной бездны? Она не знала ответа. Видела лишь взгляд, такой же пустой и бессмысленный, как и у других мужчин, сменивших окопных товарищей на ее общество. Взгляд утратившего душу человека. Такой был у каждого второго фронтовика в Токио.
Кирато не знал, о чем думает Мэй. Для него она прозрачна как стекло. Обычная постельная девка, коих в Японии после капитуляции стало пруд пруди. Он не понимал и то, зачем изливает ей душу. Вероятно, ему просто необходимо было выговориться, вытащить из сердца эти ядовитые шипы. И неважно, кто будет
«жилеткой» - бармен, случайный собутыльник или проститутка. Для него они все равны.
- Знаешь, мне кажется…, - начал было Кирато.
- Что?
- Мне кажется, что все это уже происходило со мной. Война, утрата сна и покоя, ты…
Мэй внимательно слушала.
- А потом вспоминаю мать, отца и…сестру. Те дни в Нагасаки…я не застал их…но во снах они настолько явны, что…что становится очень страшно. Во сне я вижу, как запускали ракеты, как они падали…а затем наступала тьма.
Комок подступил к горлу Мэй.
- Их призраки по-прежнему со мной. Каждый день, каждую ночь я прошу их замолчать, пытаюсь заглушить…но приходит сон, и все начинается опять…
- Может, просто не стоит их гнать? – спросила Мэй, - а попытаться…смириться, научиться жить с ними? Слушать их плач и стараться их успокоить – более человечный поступок. Они ведь тоже по-своему живые и по-своему нуждаются в твоей помощи. Когда ты поможешь им, то и тебе, возможно, станет легче.
Кирато смотрел на Мэй, удивленно хлопая ресницами. Неужели, он ошибся? Откуда в этой шлюхе такая мудрость? Слушать их плач? Как это возможно, если сама мысль об этом вызывает жгучую боль? По-своему живые…Кирато – материалист, он знал, что мертвые априори живыми быть не могут. Но почему же тогда у него есть сомнения? Почему слова Мэй так его задели?