— Оставь меня. Отойди.
— Радо, деточка, не упрямься...
— Уйди, ради Аллаха. Уй-ди.
Я не вижу, как она отдаляется. Никого не вижу. Лицо моё спрятано под белоснежным платком. Эта пелена спасает меня от столкновения с реальностью. Словно в другом измерении нахожусь. В глухом, белом пространстве. Ослепляющем до рези в глазах.
— Пап, отпусти! Отпусти я сказал! — как острым осколком врезается в висок его крик. — Что вы от меня скрываете?! Тати! Подойди ко мне! Кого ты боишься?
У меня резко холодеют конечности, когда Таймураз понижает голос до хриплого шёпота, а после рвано выдыхает.
— Подождите-ка. Я не догоняю... А где Радо? Почему её среди вас нет?
Нет... Нет... Нет! Не ищи меня среди них! Прошу тебя, Тамик! Не ищи!
Отшатываюсь, утрачивая способность дышать. Я словно в пропасть лечу вниз головой, против потоков ветра руки не расправить. Не защитить своё тело, которое деревенеет, при этом такая слабость в мышцах появляется, что заныть хочется. Ещё никогда кровь в жилах не ощущалась настолько сильно, как сейчас. Тяжелая, бурлящая. Будто вены не выдержат этого напора, полопаются и кровь затопит меня изнутри. Я захлебнусь точно так же, как с самого утра захлёбываюсь от мысли, что он вместо своей невесты увидит меня и...
Я себя возненавижу. Я. Начну. Себя. Ненавидеть. На собственной шкуре испытаю это чувство ненависти...
— Почему вы все молчите?! — взрывом разносится по залу его отчаянье, — Пап, я ведь по нормальному спросил, что не так?! Я жду объяснений!
— Гнев тебе не советчик, Таймураз, — севшим голосом обречённо произносит дедушка. — Выйди на улицу, успокойся. Как поймёшь, что отпустило — возвращайся. От правды ещё никто не убегал.
— Правда, как смерть, — издевательски усмехается его отец. — Когда она приходит, рядом с тобой никого не остаётся. Её все боятся. Не так ли, Аксакал?
— Покуда мне знать, Эмир. Главное, чтобы твой сын принял её как за должное.
— Опять я кому-то что-то должен...
— Замолчи, — обрубает сердито. — Беслан, уведи его на улицу.
— Брат, нам надо поговорить.
— После.
— Нет, сейчас, — цедит требовательно. — И ни минутой позже. Ты же сам понимаешь, что это важно. Не беси пацана.
— Эмир, тебе следовало предупредить сына, — неожиданно поддерживает Беслана дедушка. — Даже виновного не убивают, не дав ему слова. Прислушайся ко мне.
— Это фатально, дед. Я дважды тебя послушал, и к чему это привело? Ты уничтожил моё доверие.
— Брат! Держи себя в руках!
Ругань. Топот. Отдаляющиеся шаги. Мужские голоса приглушаются расстоянием, а перешёптывания женщин наоборот — только усиливаются. Возмущённые вздохи, возня, тычки в мою спину и плечи начинают раздражать. Сопротивляться им не могу. Я обессилена. Сердце будто пытается перебить их шум, в ушах противным гулом отдаваясь. Клянусь, я не знаю, куда себя деть. Тошно...
— Радо, тебе плохо? — тётушка обеспокоенно шепчет над ухом. — Я бы увела тебя отсюда подальше, но Ата велел оставаться на месте...
— Брось. Я ничего не прошу. Отойди.
— Не отойду, — всхлипывает. — Ты горой за нас стоишь, Радо... Как я тебя брошу?
— Ласточка же бросила...
Пальцы беспомощно собираются в кулаки. Я не разревусь. Не вспомню, не распадусь на осколки. Только не здесь... Молю Аллаха, только бы не здесь.
— Золотце, не рви мне душу, — хватается за мою руку, судорожно сжимает онемевшую ладонь. — Не бросила она тебя... Твоя ласточка не бросила, а поселилась в твоём сердце навсегда.
Холод жгучими искрами по коже проносится, пробивает меня насквозь. Вспоминаю, каким холодным было её израненное худенькое тело, и содрогаюсь. Это невыносимо больно... Сердце замирает от осознания, что я больше никогда не почувствую её тепло, не вдохну её сладкий запах, не услышу звонкий голосок, не посмотрю в очаровательные карие глазки, в которых будут лучиками блестеть слёзы счастья. Я больше никогда не увижу своё темноволосое солнышко...
Спотыкаюсь и пол уходит из-под ног. Такое ощущение, что я проваливаюсь в какую-то бездну.
— Тётушка... — выдавливаю шёпотом. — Что со мной...
— Упрямая девчонка! — моментально подхватывает меня под локоть, давая опору. — Надолго ли хватило бы твоей стойкости? Ты же не каменная, Радо...
— Хотела бы быть.
— Погоди, я принесу тебе воды!
Не возражаю. Отпускаю её руку так резко, как хотела бы разрыдаться в голос. Я хочу кричать, крушить, разбивать о стены кулаки, а не покорно стоять, прятать свою боль и ждать, когда меня выведут отсюда как слепую собаку на поводке.