– Ага, что-нибудь еще? Может быть, выкопать лес и пересадить его в другое место? Или подвинуть немножко гору, чтобы солнце в глаза не светило?
– Ты же Рыцарь. Ты – сословие воинов и защитников. Это твой долг, по кодексу чести…
Ола перебила его:
– Нет, я не Рыцарь. Я – сословие бродячих артистов. Я театр. А театр живёт своей жизнью и дрессировке не поддаётся!
– Но на Королевство идёт гигантское войско. Неужели кодекс не велит тебе защитить того, кто нуждается в спасении?
– Если хотите, – Ола наконец отпустила Шута, – тогда вставайте в очередь. А сейчас я занята.
– Но враги не будут ждать, – напирал Шут. – И именно тебе суждено их победить, это твое предназначение, так написано в древней книге!
И Шут потряс у нее перед носом почти уже истлевшим листочком. Ола насторожилась. Если так действительно гласит древнее пророчество, то вариантов мало. Спорить с судьбой бессмысленно, это она уже давно узнала.
А на улице над лохматыми елями полыхал закат. Толпа гостей собралась в огромное шествие, все были в костюмах: красивых, жутких, смешных или сделанных только что из чего попало. Где-то впереди загрохотали барабаны. Начался карнавал.
Ола повернулась было к Шуту, чтобы спросить кое-что ещё, но весёлая толпа подхватила её и куда-то понесла. Шутовской колпак быстро потонул в пестроте нарядов и остался где-то позади. Ола пыталась вырваться, пойти против течения, вернуться к нему, но это было невозможно. На карнавале нельзя кого-то найти, его можно только случайно встретить.
Что делать? Ничего. Просто следовать за карнавалом. Вполне может быть, направляющих нет и его ведут такие же дураки, как и мы. Но разве не дураками движется этот мир, разве не шутов выбирает вселенная себе в посланники? И все же, и все же, где-то впереди бьют барабаны, а значит есть уверенность – кто-то держит ритм, и мы будем двигаться дальше. За дураками и шутами, пока в конце концов сами не окажемся на их месте и не поведем карнавал.
Глава 20. Расставание
– Мне надоело заниматься великими делами, я устала спасать мир, понимаешь, Нора? Я хочу нанизывать бусины. Я хочу плести смешные лохматые косички на бахроме скатерти и украшать стенку над камином маленькими звездочками, но не всю сразу! По одной звездочке каждый раз, когда есть настроение. Я хочу лезть на чердак и искать какой-нибудь платочек, который достался в наследство моей троюродной тётушке от даже не её бабушки и который, тем не менее, умещается у меня в голове и лежит там на своей полочке. И целый день, потягивая апельсиновый сок через соломинку, искать этот крохотный платочек по бесчисленным сундукам, для того только, чтобы постелить его на подоконнике, а сверху поставить вазу. Я хочу обнимать ладонями деревянную кружку с запахом можжевельника и давнего путешествия и идти с ней на другой конец сада с единственной целью – выпить там вино, ледяное и пряное, маленькими глоточками, глядя, как блики скачут по поверхности самого что ни на есть скучного на свете пруда, который никогда и знать не знал ни о каких водяных змеях, чудовищах и разбойниках, которые бы засовывали в него награбленное добро. И не думать ни о чем другом. А потом долго решать, чем бы теперь заняться. Может, зажечь свечу? Или поставить на огонь кофейник?
Я хочу расчесывать волосы по десять минут и завязывать шнурки, Нора! Я неделю ношусь с развязанными шнурками, потому что у меня нет ни минуты, чтобы присесть. Моя коса превратилась в чулок, оставленный на бельевой веревке во дворе дома, который покинул последний житель десять лет назад. Ты не представляешь, когда я в последний раз протягивала руки к огню и гадала на счастливые встречи по узору распаренных вен! Я хочу скукожиться, сузиться, но меня распирает. Я хочу жить маленькую неприметную жизнь, в которой внезапно заскрипевшая калитка – главное событие недели.
К черту этот дурацкий меч, от которого одни только шрамы на глупой моей душе!
– Ну, дорогая, – ответила Нора, и в голосе её была и честность, и мудрость, и нотки микстуры от горла, и мама, которой у Олы никогда не было. – Это значит только одно – ты взрослеешь. И постепенно костенеешь, как рога оленя, когда он вырастает.
И вдруг неожиданно сказала:
– А тебе этого нельзя. Тебе нужно быть живой, как вода. Милая, дорогая моя, горячая, как солнце, и юная, как луна, рассыпающаяся на звезды в смехе и взрывающая планеты в ярости, повелевающая всеми самыми безрассудными глупостями на этой славной земле! Отдохни, завернись в мечту о мире, выпей целебного травяного сбора, который так тоскливо горчит в груди, положи голову мне на колени и будь уверена, что этой ночью тебя не съедят. А завтра срывайся в путь – прямо туда, где солнце и ветер, и спелые колосья, и кислые яблоки, и замшелые заборы, и луга, сшитые из лоскутков старинных сарафанов. Беги так, чтобы был только свист ветра и звон колокольчиков, крути всей силой твоей души любые колеса, что встретятся тебе на пути! Солнце. Жги закатным пламенем эти небеса, пусть дым стоит коромыслом! Это твой холст, а палитра – узор твоих следов на диком берегу, где был праздник, где горели фонарики, где лилось вино, где об колено ломали дыни и голосами лопали струны, где целовались в губы и танцевали до утра, а ты – бесшабашно отплясывала на самом горячем песке, не боясь обжечь пятки и подпалить юбку, потому что ты сама и есть огонь! Твое место здесь – в потоке раскаленного вихря, дышащего паром и сдобным утром, твое дело – быть свободной, быть прозрачной, быть стойкой, быть уязвимой, быть лукавой, быть честной, быть отважной, быть тысячью капель, что превращают солнце в радугу, твоя пища – гудение пчел в медовой росе, закат, скачущий вслед за тобой-рысью, тобой-ланью, по верхушкам сонных, взъерошенных ёлок…