— А письма?
Девушка усмехнулась и исподлобья взглянула на Тришу.
— Там, где она находится, почта отличается от здешней.
— А она находится..
Лени покачала головой и взяла свечу.
— Ни слова больше. Не отвлекай меня.
Она провела свечой над тарелкой и начала что-то напевать на незнакомом языке. С каждым ее словом пламя свечи становилось все темнее, и когда огонь окончательно почернел, фитиль отвалился и упал точно в центральную спираль. Послышалось тихое шипение, после чего над тарелкой стала подниматься серая дымка.
Трише казалось, что она живая. Ее прозрачная структура пульсировала и меняла цвет контура от черного до бурого. Когда дымка поравнялась с глазами Элениель, словно ожидая чего-то, девушка и правда потянулась за письмом и медленно, не отводя сосредоточенных глаз, погрузила письмо в дымку. Бумага плавно входила в эту непонятную субстанцию, а когда полностью скрылась, дымка несколько раз дернулась, будто ее тошнило, замерла на несколько секунд, после чего разлетелась на тысячи мелких частиц.
— Обалдеть.
— Согласна. — Триша присела на диван. — Подожди, а что это вообще было?
— А кто ж его знает? — Лени беспечно пожала плечами, хотя внутри нее каждый орган сейчас буквально трепетал. — Кьяра оставила вполне конкретные инструкции, что со всем этим делать, а вот на объяснения поскупилась.
— Расскажи мне о ней.
Элениель откинулась на спинку дивана.
— Пожалуй, мы с ней во многом похожи, — задумчиво проговорила она, — только она начисто лишена какого-бы то ни было гуманизма.
— To есть…
— To есть если я выступаю против убийств и чрезмерного насилия, то ее подобные мелочи вообще не волнуют.
— Ты сказала, что это она обучила тебя этому заклинанию. Она колдунья, или как?
— Или как. Я пока не хочу о ней говорить. Если наш с ней разговор состоится и все пройдет хорошо, я тебе расскажу все, что пожелаешь. И еще кое-что. Не говори Рэю о том, что я только что сделала. — она посмотрела в упор на Тришу, пресекая всякие возражения. — Я так себе в людях разбираюсь, но этот парень мутный. У меня чуйка, и однажды я уже ее не послушалась, за что и расхлебываю…
— Я не буду с тобой спорить хотя бы потому, что незнакомец с холма говорил об этом же… Из вас двоих к тебе мне веры больше.
Глава 40
Она бежала уже третьи сутки. Ветер усиливался, поднимая все больше песка, мешающего ясно видеть.
Оказавшись возле огромного валуна, непонятно каким образом оказавшегося в голой, пустынной местности, и сделав несколько глотков теплой воды, она плотнее обмотала длинный шарф вокруг лица и накинула на голову капюшон, оставив малюсенькую щель для глаз. Эта пустыня отличалась от тех, что были в мире людей. Здесь не было аномальных перепадов температуры в зависимости от времени суток, да и оазисы встречались гораздо чаще. А еще здесь "живут" они…
Кьяра поправила перчатки, обтянула серую водолазку, проверила крепление раскладного копья, пристегнутого к спине, и вновь бросилась в погоню. Эти твари опережают ее всего на час. Но и он может стать роковыми…
После ее возвращения прошло уже несколько лет, но старейшины не спешат сменить гнев на милость. Конечно, в ее мире два года приравниваются к году в мире людей, и она могла бы принять это, если бы не ее участь.
Девушка поморщилась. Мерзкие старики! Один-единственный промах, решившийся, кстати, положительно, перечеркнул всю ее жизнь, всю ее карьеру, и сослал в Мертвые Пустоши — нести наказание. Она могла входить в Деревню Проводников только два раза в месяц — и то, чтобы пополнить запасы. Немногочисленные жители сторонились ее, точно прокаженную. Поэтому Кьяра всегда старалась как можно скорее покончить с делами и вернуться в уже родные "хоромы", которые на самом деле были наспех сбитой деревянной хижиной с узкой неудобной кроватью и кое-какими удобствами.
Она все здесь ненавидела: это небо без солнца, но сменявшее свои краски подобно небу в любом другом, более красочном мире; ненавидела сухую, покрытую глубокими трещинами землю, и этот ветер, делавший жизнь здесь невыносимой. Здесь никогда не менялась погода, а из растительности пейзаж разбавляли несколько сухих стволов деревьев, одиноко разбросанных вдали друг от друга.
А ведь когда-то она была на хорошем счету… В юности ей не приходилось ловить звезд с неба. Ее родители ушли, когда ей исполнилось одиннадцать, и с тех пор Кьяра научилась отвечать сама за себя, не полагаясь ни на кого постороннего. Она знала, куда они ушли и для чего, и должна была бы гордиться. Но гордости не было. Не было и обиды. Ей было наплевать на их существование, даже когда они жили под одной крышей, не говоря уже о самостоятельной части ее жизни.