— Бабушка, клянусь, я бы его сохранила, этого малыша, но я не хочу остаться одна… Если Жиль уйдет, я буду очень несчастной, а значит, у моего ребенка не будет хорошей матери. А для него это хуже, чем если бы он и вовсе не рождался!
Подошла Мари с подносом в вытянутых руках. Она объявила с лучезарной улыбкой:
— Домашний лимонад, прохладный и в меру сладкий! Еще я принесла сладкое: пирог «Четыре четверти», его испекла Камилла, и клубничное варенье. Сейчас позову девочек…
— Прошу, мама, не сейчас! — взмолилась Матильда. — И не обижайся, но я хочу поговорить на взрослые темы…
— Правильно сказала наша Ману! — поддержала внучку Нанетт. — Ее дело — не для ушей девчонок, которым бы только шушукаться да смеяться!
— Твоя правда, Нанетт! — уступила Мари. — Я просто подумала, что приятно будет посидеть в саду впятером и поесть пирога с лимонадом…
— Вечером мы соберемся все вместе за ужином! — сказала с досадой Матильда. — Или через полчаса, если хочешь… Я слишком расстроена, а ты знаешь, что в таком состоянии я легко вспыхиваю… Давай еще немного посидим втроем, ладно?
Нанетт смахнула невидимые крошки со своего фартука, потом поправила чепец. Твердым голосом она спросила у внучки:
— Он хотя бы красивый, твой Жиль? Если нет, то ты будешь дурой, если позволишь какому-то повесе водить себя за нос!
— Красивый, ба! Мой Жиль хорош собой, как кинозвезда, можешь мне поверить! И всегда гладко выбрит и ухожен. А как от него приятно пахнет, ты бы знала!
Мари со стуком опустила поднос на садовый столик. Она рассердилась. Неужели она должна лишать себя приятного времяпрепровождения вместе с Нанетт и дочерьми только ради того, чтобы Матильда могла без помех расписывать достоинства своего любовника? И до какой же степени совершенства они дорастут, если никто ее не остановит? Откровенность дочери вывела Мари из себя. Но та едва ли заметила, как звонко стукнули стаканы, соприкоснувшись с кувшином. Все внимание молодой женщины было обращено на бабушку, а та, казалось, была на седьмом небе от счастья.
— Так он из тех, кто душится? — переспросила старушка. — Не таков был мой Жак! Он бы не брызгался одеколоном. Да и то сказать, брился-то мой муж раз в неделю, по воскресеньям! Но он бы точно не стал шуметь, скажи я ему, что беременна! Я беременела чаще, чем следовало, но только один ребеночек выжил! Я говорю о твоем отце, моем Пьере… Так что, моя курочка, соберись с силами и роди его на свет, своего малыша, уважь память отца!
Старушка замолчала. Плечи ее затряслись — Нанетт плакала. В силу возраста она не могла вспомнить мужа или сына без того, чтобы не пустить слезу.
— Старая я дура, реву как корова! Но ты меня расстроила своим рассказом! Виданное ли дело — мужчина отказывается от своего ребенка! У меня чуть сердце не остановилось!
— Бабушка, перестань, а то я тоже заплачу! Давай не будем больше себя мучить. Я легко вспыхиваю, ты же знаешь. Жиль кричал, я тоже… А я, выйдя из себя, разбила флакон в его салоне. Он просто взбеленился! Но он передумает — я имею в виду ребенка… Мы ведь так друг друга любим! Через пару дней, вот посмотришь, он придет просить прощения…
Нанетт и Матильда продолжали беседовать. Мари слушала вполуха и не участвовала в разговоре, который, к ее великому облегчению, теперь затрагивал более нейтральные темы. Глядя на дочь, она отдалась потоку воспоминаний. Вспомнила даже день, когда родилась Матильда. Это случилось в начале дождливой осени в «Бори». Она была очень красивым младенцем, но плакала даже с материнским соском во рту. Редкая ночь обходилась без крика. Уже тогда капризная и всем недовольная, Матильда требовала от родителей круглосуточной заботы и внимания. Ей было три месяца, когда от сердечного приступа умер Жан Кюзенак.
«Господи, как я тогда горевала! — думала Мари. — Дом был украшен к Рождеству. Мы были так счастливы… И мой бедный папа умер… Он даже не успел узнать Матильду…»
Церковный колокол пробил четыре раза. Буквально через секунду появился Адриан. Он обошел всех пациентов, и теперь у него было немного свободного времени до запланированных на вечер посещений. Он узнал машину Матильды, оставленную на площади. Ее приезд его удивил. Он сразу же направился в сад, где его близкие обычно проводили жаркие часы после полудня.
Не успел он сделать и трех шагов, как в коридоре послышался топот ног: Камилла и Мелина спустились его поцеловать, обе радостные и взбудораженные.
— Папочка!
— Папа Адриан!
Матильда заставила себя улыбнуться, но внезапно ее охватила безмерная печаль. Адриан приласкал девочек, прежде чем подойти к ней поздороваться. Матильда была разочарована. Она ощутила укол ревности, и это случалось с ней не впервые…