Адриан передернул плечами.
— Ты, конечно, права. Представляю, как это восприняли бы в Обазине! В наших краях такое услышишь нечасто. Но в некоторых парижских кругах это никого бы не удивило…
— Неужели? — не поверила Лизон.
— Разумеется! Есть примеры и в артистической среде — Кокто, Колетт, Жид, Оскар Уайльд, Пруст… Перечень мог бы быть намного длиннее. Гомосексуальность не имеет границ.
— Колетт? — переспросила Мари. — Но ведь она — женщина? И одна из моих самых любимых писательниц!
— Любовь к представителям своего пола присуща не только мужчинам, дорогая. Колетт любила женщин и никогда не пыталась это скрывать. Я удивлен, что ты не увидела это в ее произведениях, ведь некоторые пассажи весьма показательны. Кстати говоря, мужчин она тоже любила…
— Увы, я читала далеко не все, — вздохнула Мари. — Я жду пенсии, чтобы утолить свою жажду чтения!
— Я не хочу вас огорчить еще сильнее, ситуация и так печальна, но вы должны понять, что сексуальная норма у всех разная.
Лизон чувствовала себя все более неловко. Рассуждения Адриана разнились с ее взглядами на жизнь до такой степени, что шокировали ее. Она не могла не сказать ему об этом:
— То, что ты говоришь, поражает меня, папа! Для меня существует только традиционная семья, любовь, дети. Все остальное — извращения! Женщина… с другой женщиной? Это просто бессмысленно! Как и связь мужчины с мужчиной! Я этого не понимаю. Когда ты упомянул Кокто, ты имел в виду поэта Жана Кокто?
— Да, именно Жана Кокто. Да, тебе это трудно понять… Как же вам объяснить? Он любил мужчину, вернее юношу, и они жили вместе. Это может показаться вам странным и даже отвратительным, но у любви нет ни лица, ни пола… Когда я был в интернатуре в Париже, я знал двух докторов, которые любили друг друга. Да, двух молодых мужчин… Над такими парами все смеются, их презирают… Поэтому они старались, чтобы никто ни о чем не догадался. Сначала я их избегал, потому что осуждал, но потом узнал их лучше и стал им симпатизировать, отбросил свои предрассудки. Вот они-то и рассказали мне о своих отношениях и о том, что любовь иногда ходит странными путями…
Внезапно Адриан смутился и опустил голову. Не было необходимости вдаваться в детали. Мари и Лизон не нужно было знать больше. Обе образованные и умные, они смотрели на жизнь одинаково, следовали жестким моральным принципам, получив религиозное воспитание, которое делало их слишком наивными для современного мира. Поэтому сложная область «порочной любви» была для них тайной за семью печатями.
— Возвращаясь к нашей ситуации, — продолжил Адриан, — скажу, что этот Жиль — подлейшее существо! Я спрошу совета у моего товарища-юриста, мэтра Риго, — он практикует в Тюле. Ну, довольно уже об этом прискорбном деле! Почему бы вам обеим не пойти в церковь? Вы попадете хотя бы на конец службы! А я буду присматривать за Матильдой и детьми.
Мари хотела отказаться, но машинально кивнула. В церкви с ее благостной атмосферой ей, конечно же, станет легче, особенно после пережитого столкновения с пороком. Это святое место всегда было для нее приютом, когда на душе становилось тяжело. Среди верующих, пришедших порадоваться Рождеству, ее горе смягчится. Лизон тоже согласилась, радуясь тому, что вернется к мужу. Их любовь была спокойной и нежной, и Венсан, слава Богу, никогда не поднимал на нее руку.
Оставшись в одиночестве, Адриан сжал кулаки. Ему было больше шестидесяти, но он испытывал горячее желание немедленно отправиться в Брив и заставить этого Жиля пожалеть о содеянном.
«Ну ничего, пусть я уже не так молод и силен, но ты дорого заплатишь за страдания Ману!»
***
Этим утром Матильда проснулась с ощущением, что наконец вынырнула из пучины горя. Она потянулась, зевнула и стала ждать, когда появится Камилла, — младшая сестренка по утрам приносила ей завтрак и делала это с поразительной пунктуальностью. Молодая женщина посмотрела на детскую кроватку, которую мать поставила для Луизона. Она была пуста. Рано утром Мари забрала малыша, чтобы накормить его кашей.
«Моя дорогая мамочка…» — подумала Матильда с нежностью.
Вот уже неделю Матильда не вставала с постели. Все члены семьи заботились о ней, были к ней очень добры. Даже Мелина поиграла немного в сиделку — она приходила, чтобы почитать Матильде.
В дверь коротко постучали, вошла Камилла с подносом.
— Счастливого 1953 года, Ману!
— Спасибо, Камилла! Сегодня уже первое января?
— Да! А в июне мне исполнится двадцать! Мне не терпится стать совершеннолетней и жить так, как я считаю нужным!