Те, кто могут, — делают.
Те, кто не могут, — учат.
А те, кто не могут учить, идут в администраторы.
Он готов был подписаться под каждым словом, что, разумеется, не делало его любимчиком администрации УКЛА. Правда всегда глаза колет.
Сет уселся за стол и уже поднял трубку, чтобы позвонить в полицию, как вдруг обратил внимание на конверт со своим именем. Он был подписан рукой Карен Брэдфорд и приклеен скотчем к абажуру настольной лампы, чтобы его сразу заметили.
«Тони очень разозлился на тебя, — было в записке, — я понимаю, насколько тебе нелегко после исчезновения Зои. Я знаю, что ты теперь сам не свой. Тони тоже слегка не в себе. Я испугалась, что он как-нибудь опрометчиво поступит с твоими письмами, так что утром после нашего разговора я спустилась в подсобку и выбрала письма, которые мне показались важными. Я положила их в свой шкаф в нижний ящик, в дальний угол. Ключ в конверте».
Подпись — «К».
Сет вытряс ключ. Он вскочил так резко, что его стул рухнул на пол. Все мысли о Тони Брэдфорде моментально вылетели из головы, и он бросился к столу Карен. Двустворчатый шкаф стоял прямо за ним.
Едва он уселся в кресло Карен и нагнулся к замочной скважине шкафа, снизу донеслись вопли.
Вначале — женский голос. Сперва вскрик удивления, но он быстро сменился визгом ужаса. Потом — мужской. У него был скорее крик, чем вопль. Потом снова женский голос, теперь он дрожал и становился все выше, с каждой нотой приближаясь к истерике.
Риджуэй узнал эти голоса. Парочка, видимо, вернулась в отчаянных поисках места для осуществления сделки. Он не закрыл дверь в подсобку, и они очень скоро наткнулись на тело Тони.
Девушка не умолкала. Визг становился все громче — то ли за счет ее легких, то ли потому, что парочка поднималась по лестнице.
Сет вогнал ключ в замочную скважину. Надо было спешить. Кафедра философии — первая от лестницы. Они увидят свет и придут звонить в полицию; ему ни за что не успеть в библиотеку. Все его пляски вокруг Страттонова «хвоста» пойдут насмарку.
Шкаф легко открылся. Сет выдвинул нижний ящик и, как обещала Карен, сразу увидел связку писем с посылкой.
Сет выхватил ее из ящика.
Забыв о криках, Сет принялся ворошить письма — и руки его сразу нащупали то, за чем он пришел. Бандероль размером с коробку для рубашки, завернутую в коричневую бумагу, с обратным адресом «Озерного рая». Он дрожащими пальцами сорвал упаковку. Отбросил картонную вкладку и пенопластовые шарики — и вот глазам его предстал живописный альпийский луг. На задней стороне рамки было написано «Обитель Владычицы нашей Небесной». Он кое-как замотал картину обратно в защитную упаковку, схватил ее вместе с остальной корреспонденцией и метнулся обратно в кабинет. Там затолкал все в дипломат и рванул к выходу.
Когда он вышел в коридор, до него долетели шаги по лестнице и голос парня, пытавшегося утешить девушку, чей стальной стержень все-таки не выдержал. Сет схватил дипломат под мышку и выбежал из здания.
Зоя с трудом боролась с желанием помолиться, стоя посреди комнаты и размышляя о путях к спасению.
До того, как ее схватили, она не верила в бога, который прислушивается к молитвам верующих. Начать молиться сейчас было бы лицемерием, которое она так презирала.
Мать воспитывала ее в духе ортодоксального протестантства. Каждое воскресенье они ходили в маленькую кирпичную церковь округа Ориндж к югу от Лос-Анджелеса. Их вера считала танцы делом грешным, а большинство избранных политиков левее Роналда Рейгана — слугами Антихриста. Они знали, что мир сотворен в 4004 году до Рождества Христова, потому что так сказано в Библии, а стало быть, и не обсуждается, потому что каждое слово Библии написано рукою Зевсоподобного Бога, который готов ввергнуть тебя в геенну огненную на веки вечные, если ты вдруг не веришь в единственного порожденного им Сына.
Ее отец никогда не ходил в церковь, что — наряду с его решением относительно того, что делать с ее цветным слухом, — было благодатной почвой для бесконечной ругани и склок. Когда Зоя была подростком, он как-то раз сказал ей: «Учитывая, сколько в мире существует церквей и верований, было бы весьма самонадеянным считать лишь свою веру истинной, а все остальные — ложью и дорогой в Ад. Возможно, нам стоит просеять все религии и взять зерно истины из каждой».
Протестовать против церкви было легче легкого. Зоя вывернула отцовское кредо наизнанку: по словам отца, рациональное зерно есть в каждой религии, но она решила, что раз церкви между собой так собачатся, значит, все они лгут. Когда Зоя отказалась ходить в церковь, мать стала еще более фанатичной. Как-то воскресным утром после особенно жаркого спора за завтраком мать пошла в церковь и домой больше не вернулась. То же самое произошло с одним из баритонов церковного хора. Зоя больше никогда не слышала о своей матери.