Ее исчезновение явилось для Зои окончательным доказательством того, что Бог — мошенник, а все люди — лохи. Это единственное, в чем она была абсолютно согласна с Карлом Марксом.
И вот теперь она, запертая в бетонных кишках подвала в Цюрихе, боролась с собственным лицемерием — желанием молиться. Говорят, в окопах не бывает атеистов. Для нее это означало лишь то, что доведенные до отчаяния люди опускаются до самообмана веры ради фальшивого успокоения. Поначалу горячее желание молиться удивило ее саму, но затем она поняла, какие побуждения ее на это толкнули, и решила сохранить чувство собственного достоинства и не опускаться до того, чтобы умолять о спасении какого-то бога, в которого она никогда не верила.
Как бы ей хотелось верить, чтобы можно было заключить сделку.
Помоги мне выбраться отсюда, и я в Тебя поверю; я сделаю все, что захочешь.
Зоя помотала головой, устыдившись собственных мыслей. Что хорошего в боге, которого можно обвести вокруг пальца под давлением обстоятельств?
— Какая безнадега, — тихонько сказала она самой себе. Талия поддерживала в ней силы и уверенность, но каждый вечер, когда ее отводили обратно в ее комнату, депрессия сочилась из каждой тени.
Она медленно повернулась, глядя по очереди на стены своей тюрьмы — на три сплошные бетонные плиты и четвертую, где была лишь тяжелая железная дверь с засовом на двух замках и петлями, приваренными так, чтобы их нельзя было снять. Вентилятор приварен сверху к дыре, куда легко пролезла бы ее голова. Она посмотрела на бетонную плиту под ее ногами, потом на дощатый потолок над головой. Сквозь постоянный шум в ее клетки она едва могла расслышать слабый звук шагов в кабинете наверху.
Тяжелая пустота безысходности разверзлась у сердца черной дырой, готовой поглотить ее целиком.
Ты всегда должна считать, что выход есть, вдруг возникли в ее сознании отцовские слова, и твоя задача — найти решение, каким бы невозможным оно ни казалось, потому что в поисках оправданий провала нет практической пользы. Она не вспоминала эти слова почти десять лет. Сейчас они вдруг прозвучали так ясно, будто он произнес их только что. Зоя приободрилась, а кожа ее будто вспыхнула огнем.
И тут же она припомнила его кустарную студию. Отец работал над четырехтонным стальным кубом для скульптуры, которая должна была стать центральной композицией на открытии его галереи. Скульптура называлась «Огонь Разума», и задача состояла в том, чтобы композиция общим весом больше, чем «шевроле-сабурбан», выглядела легче перышка.
Зоя продолжала медленно озирать свою тюрьму, но видела теперь уже не бетонные стены, а далекие годы, что прошли за полмира отсюда.
Когда логика не помогает, говорил отец, ищи решение в нелогичном.
В конце концов, он придумал метод полировки стали — ореховой скорлупой, с помощью электромагнитной подвески.
Когда разум тебя подводит, ищи ответы в своем сердце.
«Огонь Разума» купили за деньги, превысившие его заработок механика за семь лет. И он прожил еще семь лет, пока огромная бронзовая отливка не свалилась на него и не придавила насмерть. Свою первую художественную галерею она открыла на деньги из наследства.
Ты должна представить свой путь сквозь преграды, говорил с нею отцовский голос. Выключи разум и дай волю чувствам.
— Дай мне вдохновение, пап, — тихо попросила Зоя, сглотнув слезы. — Это должен быть шедевр воображения. Помоги мне, папочка.
11
Нохшпиц — иззубренный гранитный шпиль, возвышающийся на восемь тысяч футов над уровнем моря в Австрийском Тироле на юго-западе от Инсбрука. Это очень негостеприимная гора — холод, отвесные кручи, ни одного дерева; скала доступна лишь птицам, опытным альпинистам и тем счастливчикам, которым довелось прокатиться в гондоле частного фуникулера к массивному шале неподалеку от вершины.
Это шале было построено в 1921 году как гостевой домик — австрийский трактирщик надеялся привлечь лыжников, катающихся на местных склонах. В нем двадцать пять номеров, и в каждом — своя ванная и камин, а также общий зал, расположенный в крыле, что выдается уступом над скалистым утесом.
Однако совершенная уединенность, делавшая это место привлекательным, также стала и препятствием к его процветанию. Чтобы добраться до отеля, гостям приходилось проделать долгий путь по продуваемому всеми ветрами серпантину из Инсбрука до станции крохотного фуникулера у подножия горы. В те времена по немощеным горным дорогам на автомобилях разъезжать было невозможно, так что приходилось пользоваться двигателем в одну лошадиную силу. В сырую, морозную или снежную погоду добраться до шале было решительно невозможно — либо дорога сопрягалась с такими трудностями, что это отпугивало любого потенциального клиента. Отель разорился в 1924 году, когда оборвавшийся трос унес жизни пятерых человек, ехавших в гондоле.