— Мне не давали понять, что у меня есть выбор, — ровно ответил Морген. Кардинал проигнорировал реплику — такая дерзость от нижестоящего церковного чина, как правило, сурово каралась по дисциплинарной линии.
— Я взял на себя смелость приготовить нам чаю, — сказал Браун и подошел к двери. Морген посмотрел, как архиепископ Венский взял у кого-то, скрытого тенью, серебряный поднос. Затем поблагодарил, вернулся с подносом и поставил его на середину стола. — Угощайтесь. — Он показал на серебряный термос и кувшины с кипятком и молоком. На подносе также стояли две чашки с блюдцами из тончайшего фарфора, лежали льняные салфетки, канапе, бисквиты и приправы.
— «Большой чай» — привычка, к которой я пристрастился студентом Оксфорда, — объяснил Браун, накладывая себе на тарелку съестное. — Мне кажется, вполне достойный способ после тяжелых трудовых будней совместить благочестивое с приятным.
Морген промычал в ответ что-то нечленораздельное, подошел к сервизу, встал справа от Брауна и молча налил себе чаю с лимоном. Каждый положил себе на тарелку еды.
— Присядем? — спросил Браун, жестом приглашая священника к одному краю стола. Морген кивнул и молча сел на предложенное место. Браун расположился напротив. Оба помолчали, разглядывая друг друга.
— Возможно, вы не догадываетесь о цели моего приглашения.
Морген догадывался, но решил оставить свое мнение при себе. Взглянул на кассетный магнитофон, стоявший на столе, и микрофон рядом с ним. Кардинал сделал еще глоток из чашки и поставил ее на стол.
— Я хотел бы, чтобы вы поделились подробностями вашей жизни в Альт-Аусзее, — сказал Браун, — расскажите мне о том дне…
— О том дне, когда я чуть не умер?
Браун кивнул.
— Но я уже рассказывал эту историю, — сказал Морген без капли раздражения, — дважды. Людям из КДВ и трибуналу… два Асессора назад.
— Я знаю, — мягко ответил Браун, — но я надеялся, что вы припомните еще какие-то детали. Детали, которые… быть может, с тех пор пришли вам на память.
— Нервные клетки тяжело восстанавливаются, — улыбнулся Морген. — Некоторые говорят, что не восстанавливаются и вовсе. Я приучил себя жить с ограничениями, которые принес тот день. И улучшений памяти не замечаю.
— Ну, быть может, можно надеяться на чудо. Вы, кстати, еще в них верите?
— Конечно верю, — ответил Морген, — каждый свой вздох я считаю чудом.
— Тогда давайте посмотрим, что нам посчастливится припомнить сегодня, — сказал Браун и включил магнитофон.
— Как вам будет угодно, Ваше Преосвященство, — сказал Морген, подавив вздох. — Рассвет окрасил все кроваво-красным, когда я дошел лишь до середины озера, — начал он рассказ. — Я надеялся перебраться по льду до противоположного берега — Альт-Ауссерзее — до восхода солнца, но снег был очень глубоким. Более трех часов я бежал от эсэсовцев, зная, что они вот-вот меня настигнут. Это как в страшном сне — бежишь от поезда, но твои ноги еле двигаются, как в замедленной съемке, и поезд медленно, с адским лязгом настигает тебя.
Браун изобразил на лице сочувствие:
— Надеюсь, этот кошмар вас больше не тревожит?
Морген вгляделся на миг в лицо кардинала, пытаясь понять, насколько тот искренен.
— По крайней мере, я больше не просыпаюсь от собственных криков.
Браун кивнул:
— Так что же произошло с вами в то утро?
— Я бежал. Я молился. Прочел 23-й псалом бесчисленное количество раз. — Морген подождал ответной реакции, но, так и не дождавшись, продолжил: — Я бежал всю дорогу от «Зальцбергверк» — соляной копи у горы Хаберсам. Я видел реликвию в заброшенной шахте. Проник внутрь. Эсэсовцы на входе решили, что я один из тех священников, которые работают на Третий рейх. Они разрешили мне посмотреть на плащаницу. — Лицо Моргена стало отрешенно-мечтательным. — Я прикасался к ней. — Священник победно взглянул на кардинала. — Я в самом деле держал его собственными руками — золотой ларец, усыпанный сверкающими драгоценными камнями. Я видел, что хранилось внутри ларца, прочел все документы, пролежавшие там почти два тысячелетия. Я до сих пор не могу поверить, что своими руками держал то, что почти двадцать столетий уничтожало Пап, свергало правительства, создавало и разрушало империи. Каждый день, когда я об этом думал — а я, можете поверить, думал об этом каждый день, Ваше Преосвященство, — я никак не мог понять, каким образом настолько святая вещь может приносить столько зла. Люди шли на подкуп, убийство, ложь и воровство во Имя Божие. Даже Папа Пий XII вынужден был молчать по поводу зверств гитлеровского рейха.