Пройти сквозь сплошной бетонный пол или стены не представлялось возможным. В кабинете над ней постоянно кто-то ходил. Зоя дошла до двери и снова исследовала ее, как делала каждый вечер, ожидая наития. Все тот же тяжелый металл, петли по-прежнему приварены, а засов, закрытый на два замка, по-прежнему запирал дверь снаружи.
Сердце Зои медленно и тяжко билось в грудную клетку. Выход есть, просто надо его увидеть. Может, устроить пожар с помощью обогревателя — поджечь деревянный потолок?
Если только этот пожар не прикончит меня раньше. Если только разбрызгиватели не погасят его раньше времени. Если только люди наверху не заметят и не придут сюда, чтобы меня за это убить.
Нет. Ясно, что надо как-то заставить их открыть дверь. Как-то так, чтобы она в это время не была пристегнута наручником к Громиле и Сергеев не держал палец на спусковом крючке. Как-нибудь иначе, как не было все предыдущие месяцы, но должно было произойти в ближайшие дни. И ясно, что сам по себе такой случай не выпадет.
Так просто он не выпадет, уныло подумала она. Она размышляла о побеге все эти месяцы, и очень маловероятно, что решение, ускользавшее от нее все это время, вдруг чудесным образом проявится сейчас.
Отчаяние окутало ее душу вечерними тенями. Она снова вспомнила глаза Сета, и его лицо на миг вспомнилось целиком. Она никогда больше его не увидит. Слезы ослепили ее; тьма набухла в груди, не оставив места сердцу.
— Проклятье! — Она вытерла слезы. — Зоя Риджуэй! Немедленно прекратить! — Но звук собственного голоса не помог справиться ни с отчаянием, ни с гневом, ни со страхом. Ничего не видя от слез, Зоя добрела до кровати и рухнула, поддавшись рыданиям. Пружины печально скрипнули.
Зоя не знала, долго ли она плакала, но со временем ей захотелось помолиться.
— Нет! — Она помотала головой, стараясь отогнать непрошеные мысли. Отмотала немного туалетной бумаги и высморкалась. Потом стерла слезы со щек. — Вот же дрянь, — громко сказала она, скомкала бумагу и швырнула через всю комнату в мусорную корзину.
Но тяга к молитве застала ее врасплох — и на сей раз ей вспомнились доисторические богини и слова Талии. Зоя села на край кровати, сплела пальцы, зажала ладони между коленями и склонила голову.
— Господь — Пастырь мой, — тихо произнесла она начало 23-го псалма, который помнила с воскресной школы: чтением этого псалма начиналось каждое занятие. Только теперь в ее глазах лицо Пастыря было женским. — Я ни в чем не буду нуждаться, — с трудом вспоминались ей строки Священного Писания, к которым она не обращалась так долго. — Она покоит меня на злачных пажитях; она водит меня к водам тихим… Она подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего. Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной… Не убоюсь зла… — Зоя почувствовала, как узел в ее сердце распутывается. Она встала и прошлась по комнате, стараясь возродить слова, что были так глубоко похоронены в ее памяти. — Твой жезл… — она запнулась. — Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня. — Зоя печально улыбнулась, вспомнив, как хихикали на этом месте мальчишки, а ее щеки запылали, когда она поняла наконец, почему. — Ты приготовила предо мною трапезу в виду врагов моих; умастила елеем голову мою; чаша моя преисп…[20]
Мысль поразила ее молнией, прервав на полуслове.
О Господи! — подумала она, глянув на потолок. Вот же оно! Она широко улыбнулась и осмотрела комнату словно в первый раз. Вот выход из этой дыры!
Она вся дрожала, пытаясь справиться с неожиданным прозрением. Почему же я раньше этого не видела? — думала она. Ничего же не изменилось. Все эти месяцы решение было у меня под носом. Эти месяцы напряженных раздумий, заучивания каждой мелочи, разработки сценариев, вариаций и вариантов — все было нацелено на результат перед угрозой неминуемой смерти.
Может быть, подумала она. И вспомнила библейскую притчу, в которой кто-то лишился пелены, спавшей с его глаз.[21] И сказала:
— Спасибо Тебе, Господи.
15
Если перейти через рельсы немного западнее железнодорожного вокзала в Амстердаме, можно попасть к маленькому бару, в котором уже пять столетий подают джин. Причем не то слабоалкогольное пойло, которое потребляют неистовые английские игроки в крикет и американские любители-теннисисты, а ядреную голландскую можжевеловую настойку, которую местные называют «женевер».[22]