— Заберите. — Йост почти силой всучил Сету фотографию. — И убирайтесь отсюда с вашей мерзостью. — Риджуэй забрал фото и удивленно воззрился на Йоста. — Вы что, глухой? — спросил Йост. — Мы порядочные люди и не собираемся вечно страдать из-за одной ошибки, совершенной сорок лет назад. Убирайтесь. Сейчас же, или я буду вынужден обратиться к властям.
— Э-э, — только и сумел выдавить Сет. Что произошло? Имя на задней стороне рамы было единственной ниточкой к Зое и единственным ключом к разгадке картины. Почему Йост так себя повел? С ним кто-то разговаривал? О чем?
Йост вцепился в плечо Сета и попытался вытолкать его из галереи:
— Прошу вас, мистер Риджуэй, или как вас там на самом деле, уходите! Нам не нужны неприятности, а потому мы не желаем иметь ничего общего с картиной, о которой вы говорите.
— Но почему? — Сет высвободил руку и повернулся к Йосту. Тот был почти на голову ниже. — Я ничего не знаю об этой картине — кроме того, что она может помочь мне выйти на след моей пропавшей жены и объяснить причину смерти по меньшей мере трех человек.
У Йоста полезли глаза на лоб.
— Именно потому мы не собирайся иметь ничего общий с картиной. — В волнении Феликс явно забывал правила английской грамматики. Он снова схватил Сета за плечо и стал подталкивать его к двери. — Прошу вас, не заставлять меня звонить на полиция, — говорил Йост, — но я буду должен, если вы не уйти.
Сет, вне себя от злости и огорчения, снова стряхнул руку Йоста и отвернулся от двери, глядя на хозяина сверху вниз. В бессилии он лишь мог разевать рот, как рыба, выброшенная на берег. В голове его бушевала невнятная ярость. Наконец он оттолкнул толстяка от себя так, что тот, взмахнув руками, как мельница, отлетел назад и рухнул точно в центр мраморной столешницы на серебряный поднос с графином.
Хрустальный звон бьющихся бокалов сопровождал Сета, когда он выходил наружу, к солнцу, и смолк, когда за ним захлопнулись стеклянные двери.
— Он пропал!
Аббат заметно вздрогнул, когда услышал эти слова. Мысли о плачевном финансовом состоянии прихода мгновенно улетучились. Аббат посмотрел в окно кабинета на двойные башни Фрауэнкирхе, возвышавшиеся над крышами Старого Мюнхена. Затем медленно повернулся и взглянул на молодого священника.
— Что значит «пропал»? — медленно произнес аббат голосом, в котором звучала сталь. Лицо его юного собеседника стало мучнисто-бледным.
— Я… — Юный священник попытался унять дрожь в голосе. — Мы постучались к нему с трапезой. А он… он сказал, что неважно себя чувствует. Все утро не вставал. Он… он очень…
— Нездоров, да. Я осведомлен о его состоянии здоровья, — нетерпеливо произнес аббат. — Порой мне кажется, что историю его болезни я знаю лучше своей, так что давайте ближе к делу.
— Он попросил, чтобы его больше не тревожили утром, и мы… мы думали, что он спит. Вы знаете, так уже не раз было. — Юный священник взглянул на своего наставника в надежде увидеть признаки понимания, но лицо аббата оставалось бесстрастным. — Чуть позже мы постучались к нему еще раз, — продолжал послушник. — Мы… мы боялись, что он… умер или еще что-то. Вошли в комнату и обнаружили, что он пропал.
— Пропал? Вот так вот, взял и пропал? — переспросил аббат. Молодой священник кивнул.
Ответ аббата был подобен горному обвалу — начался с едва заметного рокота где-то за горизонтом и, нарастая по мере приближения, со скоростью курьерского поезда обрушился всей своей мощью на несчастного монашка, которого буквально отнесло к двери.
— Я поручил вам и пятерым другим неумехам, которые, видимо, в шутку называют себя священниками, присматривать за немощным хромоногим стариком, а вы являетесь, чтобы сообщить мне о том, что он, видите ли, пропал у вас из-под носа средь бела дня! Я… — Аббат задохнулся от гнева. Его лицо побагровело, кулаки затряслись, и он, постояв с полминуты молча, пожирая глазами бедного служку, наконец заорал: — Вон! Отправляйтесь с вашими никчемными приятелями по кельям и чтоб оттуда ни ногой. Я разберусь с вами позже. — Молодой монах, казалось, окаменел. — Вон отсюда! Сейчас же!
Монашек очнулся и бросился бегом из комнаты.
Аббат подошел к двери и тихо ее закрыл. Потом вернулся к своему столу и тяжело опустился в кресло. Почему я? — думал он, массируя веки ладонями. Почему?
Он потянулся за телефоном. Его рука замерла над трубкой, будто он собирался схватить ядовитую змею. Когда он набирал номер штаб-квартиры КДВ, его руки тряслись уже не от гнева, а от страха. Кардинал Нильс Браун был не из тех, кто хладнокровно воспринимал поражения.