Йост рассказал Сету, как они с тетей тщетно пытались объяснить армейским дуболомам, что настоящего эксперта, ее мужа, уже успели зачислить в вермахт простым рядовым и убить на войне. Но солдаты, которые понимали в искусстве как свиньи в апельсинах, уверяли их, что ничего страшного — наверняка он успел научить их чему-нибудь полезному, так что пусть они с теткой не морочат голову и собирают манатки, потому что пора в Мюнхен, грузовик уже их ждет на улице.
Тетя умерла в декабре 1943 года от воспаления легких, но Якоб продолжал работать на Гитлера в мюнхенском пункте сбора трофеев, составляя каталоги и описания произведений искусства, которые свозились сюда грузовиками, поездами и самолетами со всей Европы.
— Мне довольно неплохо жилось, — продолжал Йост-старший. — У меня была продовольственная книжка, в моей комнате жили всего три человека, работавших там же. Мне даже платили зарплату. В гестапо мне сказали, что они все про меня знают, в частности — где живет мой отец. Так что если я попробую сбежать, с ним может «кое-что произойти». Вряд ли в гестапо служило достаточно народу, чтобы заниматься всякой мелкой сошкой, вроде меня, но и проверять не хотелось. — Лицо Якоба исказилось от боли, когда он попробовал выпрямить ногу. — То ли потому, что я так замечательно работал, то ли потому, что я написал письмо Герингу о том, в каких плачевных условиях хранятся в Мюнхене произведения искусства, но меня заметили люди из окружения Гитлера, которые отвечали за работу с искусством. Среди них был Ганс Регер, директор центрального пункта сбора трофеев, который стал выделять меня из прочих, поручая все более и более ответственные задания. — Стук в дверь прервал рассказ Йоста. — Заходи, — отозвался он.
Дверь открылась, и появился Якоб Йост-младший с подносом, на котором были бутерброды, пиво и минеральная вода.
— Я подумал, что вы тут уже проголодались, — сказал он. Сет машинально посмотрел на часы. Почти 9:30. Время пролетело незаметно.
— Спасибо, — сказал Йост-старший. Сет тоже благодарно кивнул, когда Якоб-сын сдвинул книги и бумаги на край столика, утвердил там поднос, разлил пиво по массивным хрустальным кружкам и вышел из комнаты, снова закрыв за собой дверь.
В комнате ненадолго воцарилась молчание, пока мужчины разбирались с пивом и бутербродами. У Сета при виде еды заурчало в желудке, и он понял, насколько в действительности проголодался. После того, как они опять расселись, Йост продолжал.
— Мне постепенно доверяли все больше и больше, — сказал старик, запив бутерброд с колбасой большим глотком пива. — В конце концов, все университетские годы — да что там, всю жизнь — я учился заботиться о произведениях искусства. Но я скучал по семье и постоянно опасался СС и гестапо. Но работе я отдавался со всем жаром. В конечном итоге, пытаясь сохранить все эти шедевры, я работал не столько на Гитлера, сколько на человечество. Я знал, что никогда не смогу простить себя, если позволю им погибнуть. — Он задумчиво посмотрел, как языки пламени облизывают поленья в камине, словно представлял картины, которые писали огнем, а не красками. — Знаете, там были все… — В его голосе звучала ностальгия. — Тициан, Рембрандт, Леонардо, Рубенс… все. — Йост, казалось, печалился, вкушая горький мед воспоминаний. — Лишь кураторы крупнейших музеев мира могли иметь такую возможность — заботиться о работах стольких мастеров.