— Зачем, зачем вы так говорите? Почему не можете ответить на мой вопрос? Есть ли у вас ну хоть самая малость любви ко мне, или нет? Скажите только это.
— После стольких встреч могла бы и появиться… — горько усмехнулся Ким. — Я сильно сожалею о том, что ничего не оставил тебе в память о наших встречах.
Сочон раскаялась, что поступила с ним так жестоко, и заплакала. Она прекрасно знала, что раз аптекарь сказал, он так и сделает. Она мучилась угрызениями, что оттолкнула от себя разорившегося больного Кима.
Утром, когда он проснулся, Сочон рядом уже не было. Та же служанка подала ему воды для умывания и сказала, что хозяйка ушла на рынок. Немного погодя Сочон вернулась. Лицо ее было бледно, как смерть.
— Что случилось?
Сочон некоторое время без слов смотрела на Кима, потом закрыла лицо руками и разрыдалась.
— О-хо-хо… Как жаль, как жаль! Ваша жена была такой доброй женщиной…
Часть шестая
В дороге
Подрагивая вагонами и извиваясь, словно гигантский железный змей, пассажирский состав неспешно продвигался между гор. То, что называется бесконечностью, в этом мощном движении под металлический ритм перестука колес приобретало какой-то жизненно важный смысл.
Погрузившись в это равномерное звучание, в вагоне третьего класса, откинувшись на спинку сиденья, неподвижно, с закрытыми глазами, вот уже который час ехала Ёнбин. Она даже не пыталась открыть глаза, чтобы посмотреть на часы или на то место, где она проезжала.
Рядом слышались пересуды пассажиров:
— Эти китайцы такие нечистоплотные! Жарят лепешки на пыльной плите, а потом заворачивают их и едят вместе с грязью. А вот богачи — совсем другое дело, тут уж…
— А корейцы, думаешь, лучше?! Они бьют рикшу по щекам, не говоря уж об оплате за проезд. В то же время больно видеть, как те же корейцы возят у себя на спине япошек…
— Ну, корейцы не все же такие! Таких простофиль еще поискать надо…
«Наверное, сейчас все горы окрасились осенними желтыми и красными красками, на соломенных крышах деревенских домов рассыпаны на солнце красный перец и тыквы, а дети лакомятся кукурузой», — так мысленно представляла себе Ёнбин осенний пейзаж. Этот промелькнувший в сознании осенний вид не всколыхнул в ней ни единого чувства. Она погрузилась в созерцание иного зрелища.
Как отдельные кадры, перед ней стали проплывать, одно за другим, различные видения. Некоторые были последовательны, некоторые возникали внезапно и тут же исчезали. Ёнбин не вникала в их суть. Как безучастный зритель, она продолжала смотреть эти картины, как драму, одно действие за другим. Но одно зрелище, она не могла объяснить отчего, показалось ей уж очень сюрреалистичным, созданным по каким-то новым театральным канонам. Мрачные краски, гнетущее ощущение, тьма и еще более темное, потрясающее воображение солнце, шум волн, лица и снова лица… Самый последний эпизод промелькнул как раз перед зданием кинотеатра «Бумин».
— …Вы пришли на просмотр фильма? — спросила Ёнбин.
— Что? Ах, да… — захваченный врасплох, ответил Хонсоп, одетый в безупречный темно-синий костюм.
Через плечо мужа жена Хонсопа Мария бросила на Ёнбин насмешливый и высокомерный, едва скрывающий враждебность взгляд.
— А я… а мы на концерт с женой… — беспокойно вздрогнув, робко сказал Хонсоп.
— Вы еще не уехали в Америку? — спросила Ёнбин, словно хлестнув по физиономии Марии, не прекращающей посылать в ее адрес ехидные взгляды, и расцвела невинной улыбкой.
Еще пять или шесть месяцев назад она случайно встретилась с Хонсопом на проспекте Джонно в Сеуле. Он был один. Тогда Ёнбин ничего не спросила о его поездке в Америку.
— Вам не стоит об этом беспокоиться, — скривив физиономию, вызывающе ответила Мария.
— Я всего лишь задала простой вопрос, — Ёнбин с легкостью отразила атаку Марии. — В таком случае — мое почтение.
Стуча каблучками по вымощенной булыжниками дороге, Ёнбин медленно прошла несколько шагов и обернулась. Рассерженная Мария покинула Хонсопа и вошла в здание кинотеатра одна. Хонсоп же, низко наклонив голову, медлил, затем проследовал за женой на некотором расстоянии.
«Обо мне думает», — опустив взгляд на мостовую, холодно усмехнулась Ёнбин.
Поезд замедлил ход, заскрипел тормозами и остановился. Послышался шум встающих и вытаскивающих багаж пассажиров. Ёнбин открыла глаза. Красноватый фонарь туманно освещал платформу, все остальное за окном было погружено во мрак. Это был город Тэгу. Освободившийся от многих пассажиров, опустевший вагон выглядел безжизненно. Снаружи на перроне раздавались крики торговцев яблоками, а внутренность поезда в кровавом свете фонаря была пуста и тосклива.