Только тогда Ханщильдэк развернулась и засеменила по переулку, ступая по своей тени. Ей все время казалось, что кто-то смотрел ей вслед.
Проходя через Дэбатголь, она вспомнила, что ей говорила Ённан о Ёнсук, и решила навестить ее. Ханщильдэк подошла к воротам дома старшей дочери и потрясла их:
— Ёнсук!
Ответа не последовало.
— Спите?
Дом был тих.
— Ёнсук! — позвала она еще раз и снова потрясла ворота.
— Кто тут еще так поздно? Кому не спится? — ворча, на стук вышла старая служанка Ёнсук. — Ай-гу! Да неужели это вы, госпожа?! — открыв ворота, ужасно смутилась старушка.
— Спите уже, что ли?
— А-ага, да мы тут… — в большом смущении, не зная, что и ответить, промямлила старуха.
Ханщильдэк, не медля, решительно прошла в дом.
— Да куда ж вы это?..
— А что? — строго взглянула на нее Ханщильдэк. — Вот, проходила мимо Дороголя и решила дочь навестить, — и стала снимать обувь у порога. — Ёнсук! Спишь, что ли?
Вдруг дверь с шумом открылась, и из нее быстро вышла Ёнсук, заслоняя собою вход в дом:
— Что за дела ночью-то? — Волосы ее были расплетены.
— Проходила мимо, вот и зашла. Такой мороз стоит, правду говорят, что в праздник бога ветра замерзает вода в горшках. — Ханщильдэк, ни о чем не подозревая, направилась было в комнату.
Но вдруг оттуда послышался странный шорох и звук открывающейся задней двери.
— Кто-то в комнате, что ли? — Мать побледнела.
— Кто может быть-то? — Лицо Ёнсук перекосилось.
— Т-только что кто-то… кто-то из комнаты вышел…
— Вышел? Да не может быть! — не совладав с собой, дрожащим голосом соврала Ёнсук.
Но тут раздался новый звук на заднем дворе, как будто кто-то перелезал через ограду и спрыгивал с нее.
— Вот! Слышишь?
— Вор, наверное, — успокоившись, хладнокровно ответила Ёнсук.
— Ой-гу! Что же это делается-то?! — вскрикнув, Ханщильдэк закрыла руками лицо.
— Что с вами? Соседи проснутся.
Услышав это, Ханщильдэк развернулась и вышла за ворота.
— Запри двери, — ворчливо приказала старой служанке Ёнсук, не двигаясь с места.
Старуха проковыляла до ворот и заперла их.
— На что двери-то, коли не закрываешь? Что на неприятности нарываешься? — со злостью сплюнула у порога Ёнсук.
— Ничего страшного. Разве родная мать вас не поймет? Хе-хе-хе… — пошловатая улыбка искривила изрытое морщинами лицо старухи.
Ёнсук вошла в комнату, рассерженно пнула скомканное одеяло и уселась на пол:
— Найдешь ли где сейчас целомудренную девицу? Тьфу! Кто сказал, что все, у кого есть муж, верны ему до гроба? — пробормотала Ёнсук, поднимая мужской ремень с пола, свернула его и положила в ящик комода.
Выбежав из дома старшей дочери, Ханщильдэк побежала в Манчакголь и там взобралась на скалу Шамана. На вершине скалы она села на землю, вытянула ноги и горько заплакала. Подхваченный ветром плач унесся далеко в море.
Пьяный ухажер
В тихой комнате, наполненной ароматами каких-то трав с примесью косметики, за столом, перед стаканом с выпивкой, расслабившись, сидел аптекарь Ким. Глаза у него уже изрядно покраснели. За окном смеркалось. Была включена лампа, от ее бисерного абажура в комнату струился приглушенный уютный свет. Перед аптекарем, сложив руки на коленях, сидела Сочон. Она была одета в белое траурное платье. Лицо ее покрывал легкий румянец, и выглядела она очень привлекательно. Они уже долго сидели так, не говоря друг другу ни слова. Молчание угнетало обоих. Атмосфера в комнате располагала к близости. Сочон, как ни пыталась ухватиться за малейшее слово, чтобы начать разговор, но желание говорить пропадало, как только она встречалась с равнодушным взглядом Кима.
— Господин, ну скажите хоть что-нибудь!
Аптекарь Ким поднял голову и пристально посмотрел на девушку.
— Как же не подумать чего-нибудь плохого, когда вы сидите у меня уже столько времени и не проронили ни слова?
— Было бы о чем говорить, — Ким достал сигарету и вставил ее в рот.
Сочон тут же протянула ему спички, но Ким отвернулся, взял свои спички и закурил. Сочон покраснела. Переборов чувство обиды, она положила спички на стол рядом с пепельницей.
— Я привык быть один, — попытался оправдаться за невольную обиду аптекарь.
Глаза Сочон наполнились слезами. Она опустила голову. Ким совсем растерялся. Он пришел к Сочон, чтобы как-то заполнить пустоту в своем сердце и вовсе не собирался оскорбить ее. Встреча оказалась трудной и напряженной для обоих. Он не сумел выразить своих истинных чувств и совсем замкнулся.
Когда аптекарь оставался в одиночестве, он размышлял о Сочон. Оказавшись же наедине с ней в одной комнате, почему-то не испытывал к ней ни малейшего интереса.