— О-ох… — вырвалось из груди аптекаря, когда он прочел телеграмму. Он и представить себе не мог такого несчастья. Это была катастрофа и конец всех его планов. В день отплытия кораблей дул небольшой ветер, который не мог стать помехой в плавании.
Через два дня после телеграммы пришло подробное письмо от Гиду:
«Спешу сообщить вам о сложившейся на кораблях ситуации. На данный момент мне неизвестно точное местонахождение судна «Намхэ» из-за чего я испытываю сильнейшее волнение. Оба судна благополучно следовали по назначенному курсу до вечера первого дня, но вдруг, неизвестно по какой причине, в «Намхэ» стала проникать вода, и морякам пришлось хорошо потрудиться, чтобы устранить неполадки. Оставалось совсем небольшое расстояние до земли, и мы продолжали путь. Но тут отказали двигатели нашего «Чуниля», и он остановился в открытом море. Как назло, поднялся еще ураганный ветер. Оставшийся без управления корабль оказался абсолютно беспомощным перед морской стихией. Постепенно мы потеряли из виду «Намхэ» и нас унесло в открытое море. На четвертый день «Чуниль» наткнулся на японское торговое судно, которое отбуксировало нас до Нагасаки. В данное время «Чуниль» находится на ремонте в Японии. Прекрасно понимая, что это непредвиденное бедствие принесет вам много беспокойства, я очень сожалею о том, что мне приходится сообщать вам такое печальное известие. По приезде мне будет стыдно даже взглянуть вам в глаза…»
Аптекарь отложил письмо, так как не мог дальше читать. О судне «Намхэ» не было никаких известий, что могло означать только самое худшее. Вся семья не находила себе места. Хотя Ким и приказал всем домашним никому ничего не говорить до приезда Гиду, в дом аптекаря стали стекаться родственники и близкие моряков с пропавших кораблей, и дом превратился в поле битвы.
— Ай-го! Что нам теперь делать?! Пропали мы, пропали! — вопила старуха с растрепанными седыми волосами; упав на землю, она била ее кулаками.
Молодая женщина с младенцем за спиной со слезами на глазах беспокойно ходила по двору из стороны в сторону. Одни дети кричали, другие испуганно плакали.
— Прошу вас, успокойтесь! Мы все узнаем, когда они вернутся. — Ким вышел во двор и попытался успокоить присутствующих, но чем больше он это делал, тем больше чувствовал свое бессилие в этой ситуации.
Вернулся сильно осунувшийся и почерневший от горя Гиду. С судна «Намхэ» все еще не было никаких известий.
— Бедный, что тебе пришлось пережить?! — с сочувствием встретила исхудавшего Гиду Ханщильдэк. Как только их глаза встретились, оба вспомнили исчезнувшие с церемонии рисовые лепешки сандай, и без слов поняли друг друга.
Гиду вошел в комнату аптекаря. Ким поднял на него глаза и увидел, насколько безнадежным был его взгляд. Гиду опустил голову.
— Не смею поднять лица моего… Прошу прощения… Я очень сожалею… — низко кланяясь аптекарю и запинаясь, произнес он.
— Случившееся не воротишь назад. Надо позаботиться о будущем, — расстроенным голосом ответил Ким.
— Вроде и большого ветра-то не было… Я, было, приказал команде «Намхэ» пересесть на наш корабль, но словно какой-то злой дух подстроил все эти несчастья.
— Да уж… Корабли могли и пропасть, а вот люди…
Наступило молчание.
— Может, «Намхэ» унесло еще куда дальше? — Гиду горячо верил, что экипаж «Намхэ» остался в живых, и не переставал надеяться.
— Нам остается только ждать…
Аптекарь и Гиду виновато посмотрели друг на друга, но ни один не смог предложить выхода из ситуации. Оставалось только полагаться на случай.
Вдруг со двора послышался шум. Семьи пропавших без вести моряков, узнав, что вернулся Гиду, снова нахлынули в дом Кима.
Гиду вышел из комнаты — запавшие щеки, красные от бессонницы глаза, медленная усталая походка. Завидев его, толпа затихла. Но многочисленные глаза всех были с надеждой устремлены на него. Гиду провел ладонью по лбу. Ёнок и мать замерли в ожидании, словно нахохлившиеся от дождя цыплята.
— Ты же живой! — разорвала тишину старуха с седыми волосами. — А где мой сын Мансу? — Она снова упала на землю и стала колотить ее кулаком.
Гиду молчал.
— Верни моего сына! Ты вернулся, а мой Мансу?! Где мой Мансу?! На что он оставил старую мать? Ай-гу-у… бедный мой Мансу!
Плач старухи растрогал других пришедших с ней, и двор наполнился рыданиями.
— Ай-го, ай-го… Дитя мое! Бедное, несчастное дитя мое! Все спят в теплой комнате, а тебе лежать тысячи лет на дне морском в зимние ветреные ночи. Никто не может утешить меня! На кого ты меня остави-и-ил?!