«А почему ты искала смерти?» — спросила она.
«Теперь уже не имеет значения, — ответила Правда, обнимая её крепче. — Ну, так что же? Пойдёшь со мной в Белые горы?»
Руна доверчиво прильнула к ней под плащом.
«Я хочу с тобой пойти… Ты хорошая. Хоть и страшная».
Забавно сложив губы бутончиком, она зажмурилась и подставила их женщине-кошке. С тихим смешком Правда чмокнула её ещё раз. Проверила остренький нос — согрелся. И желание жить вернулось… Это — самое главное.
«Ну, вот и славненько. Сходим утром к тебе, попрощаешься с роднёй».
Так для Правды кончилась война. В дружину она не вернулась, пошла работать на кухню. Сначала ребёнок родился у неё — дочка, которую она ждала не девять месяцев, а сорок лет, а после и Руна разрешилась от бремени — также девочкой. Обеих малышек Правда выкормила сама. Её собственная дочь хоть и походила на женщину-кошку силой, ростом и неуязвимостью, но имела один недостаток — не могла перекидываться в зверя, потому что была зачата не в любви; дочь Руны с молоком своей приёмной родительницы приобщилась к свету Лалады и выросла красивой и здоровой, долго сохраняя молодость, почти как белогорская дева. А потом Руна стала женой Правды уже по-настоящему, и на свет появились ещё три дочери — их общие.
Дослужившись до начальницы кухни, Правда и не думала вновь брать в руки оружие, хотя огромный боевой опыт и невероятная сила делали её ценным приобретением для любого войска. Она не желала заниматься и обучением воинов, несмотря на то, что ей неоднократно предлагали должность наставницы: семья стала для неё высшей ценностью. Смотреть, как эта бывшая наёмница расправляется с тушами и рубит мясо, было жутковато: когда-то она вот так же, парочкой великолепных ударов, свежевала врагов на поле боя, за что получила в иноземных войсках прозвище Кровавый Топор.
Младе не хотелось идти в трапезную: на кухне было гораздо уютнее и приятно пахло готовящейся едой, а потому она примостилась у стены на лавке, жуя пирожки с печенью, которыми её щедро угостила Правда. Ещё ей досталась сочная жареная почка и приличная горка блинов. Но скоро черноволосой женщине-кошке стало совестно оттого, что она сама наедается от пуза, а бедная Дарёнка там лежит голодная. Однако припасов дома было негусто: солёная рыба, кое-какая крупа, немного хлеба да кадушка мёда. Без хозяйки в доме Млада жила, не особо утруждаясь стряпнёй: либо подкреплялась здесь, на кухне, либо заглядывала на обед в родительский дом, либо охотилась и ловила рыбу сама в облике чёрной кошки. Но теперь всё должно было измениться. Впрочем, будущую хозяйку пока саму следовало накормить и отогреть.
«Правда, а можно мне немножко снеди с собой взять?» — попросила Млада.
«С собой — только семейным, сама знаешь, — ответила та. — А ты у нас, вроде, холостая пока… Или, — подмигнула обладательница кучи шрамов, — завелась-таки зазнобушка?»
Наученная горьким опытом, Млада предпочла о грядущих изменениях в своём семейном положении прежде времени не болтать.
«Нет, мне для себя», — уклончиво ответила она.
«Ну, а для себя — вестимо как: уноси только то, что в брюхе поместится, — усмехнулась Правда, поливая жарящегося кабана растопленным жиром. — Ешь досыта, кусков во рту у тебя никто не считает».
Млада и не подумала обидеться: порядок она знала, а к Правде питала огромное уважение. Чем-то она напоминала ей собственную родительницу, Твердяну.
«Ну что ж, — думала женщина-кошка, — придётся Дарёнке кушать хлеб да мёд… Чем не пища? В меду — сила солнца и лета, а хлеб, испечённый руками матушки Крылинки — добрый и целительный. На первый раз после болезни — самое то. А потом сообразим что-нибудь и посущественнее».
На каменной кладке стен трапезной ярко горели светочи, хотя в большие окна уже заглядывал первый розоватый отсвет утренней зари. За длинным столом подкреплялся сторожевой отряд во главе с Радимирой. Начальница крепости, ещё не успевшая обзавестись супругой, не держалась особняком от своих бойцов и принимала пищу вместе со всеми. Шелуга была домом сероглазой Сестры, а её обитатели — её семьёй. Поприветствовав начальницу и кошек-воительниц, Млада доложила:
«На моём отрезке границы всё тихо, госпожа: птица не пролетала, зверь не прорыскивал… Но хмарь сгущается».
«Недобрая эта тишина», — промолвила в ответ Радимира.
О Дарёне Млада не обмолвилась ни словом, но жест начальницы крепости вынудил её задержаться. Внимательные серые глаза словно ощупывали её с головы до ног.