— Ух… Нашёл… Нашёл! — взволнованно задыхался он. — Серко их нашёл!
Пёс стоял у заброшенной медвежьей берлоги под корнями огромной старой сосны и призывно гавкал, виляя хвостом. Женщина-кошка подоспела первой.
— Есть там кто живой? — позвала она в заросшее травой отверстие. — Выходи!
В логове кто-то зашевелился. Послышался серебристый девичий голос:
— Щур, лезь… Лезь, а я опосля тебя!..
Из тёмного провала показалась светловолосая детская головёнка, и наружу выкарабкался чумазый мальчик лет шести в заплатанном суконном кафтанишке. Едва выбравшись, он застонал и сел на землю, растирая ногу и морщась. Увидев собаку, он обрадовался.
— Серко, Серко, — ласково приговаривал он, ероша шерсть на собачьей морде. — Хороший, добрый Серко…
Тем временем подбежал вконец запыхавшийся Будиша.
— Ох же вы, вражьи дети, — одышливо рассыпался он в упрёках. — Я ж вас по всему лесу ищу… Мать ревмя ревёт… А вы тут… отсиживаетесь!
Мальчик набычился, уткнувшись в пушистый бок Серко. Млада помогла выбраться совсем юной девице в цветастом платке, повязанном поверх шапочки, и коричневом кафтане. Подав ей руку, она приняла у неё лукошко, полное ягод брусники. Щёки девушки пылали румянцем, как грудки снегирей, и Млада невольно улыбнулась. Она не жалела, что вмешалась: кто знает, что бы стало с этой милой девчонкой, не окажись она поблизости.
— Любава, вы куда запропали? — накинулся на неё Будиша. — Заблудились, что ли?
— Оборотня испугались, — ответила девушка, смущаясь от взгляда Млады. — Щур упал и ногу себе свихнул. Залезли в эту дыру, сидели, сидели… Оборотень ушёл, да выходить боязно было: а ну как он поблизости шатается? А темнеть уж начало…
— Он и шатался, — сердито буркнул Будиша. — Вот, господин… Соколом его зовут. Он меня от этого оборотня спас. А то б сожрал он нас с Серко.
Любава поклонилась, зардевшись ярче брусники. Млада присела и принялась ощупывать ногу мальчика. Он было дёрнулся, а женщина-кошка сказала строго, но по-доброму:
— Не трепыхайся, Щурёнок. Сейчас ногу тебе вправлю, немножко больно будет, терпи.
У парнишки была вывихнута лодыжка — к счастью, не слишком сильно. Млада точным движением поставила сустав на место, одновременно вливая в мальчика солнечную силу Лалады. Тот только пискнул — даже не столько от боли, сколько от удивления, что всё так быстро исправилось.
— Ш-ш, у кошки боли, у собачки боли, у нашего Щура заживи, — приговаривала Млада, поглаживая и разминая крошечную ножонку. — Ну, вот и всё.
На этом, казалось бы, можно было и закончить помощь, но она решила проводить ребят — чтобы быть уверенной, что они добрались благополучно и не встретились с очередным Марушиным псом. Малыша Щура она понесла, хотя тот упрямо уверял, что может идти сам. Но стоило ему встать на ноги, как боль снова появилась. Шагая с мальчиком на руках, Млада продолжала его лечить, сквозь толщу хмари всё-таки налаживая связь с источником тёплой целительной силы. Это оказалось не так просто: мешала тёмная завеса Марушиного владычества. От усилий у женщины-кошки стало отчаянно горько во рту, а в глазах опять начало темнеть. Сейчас бы глоток отвара… Но сначала надо было довести двух братьев и сестру живыми и здоровыми до дома.
Их путь лежал в Звениярское — родное село Дарёны. Они пришли туда к наступлению темноты — по непролазной грязи, лужам и колдобинам. Мать, сухая, остроносая и рано постаревшая, с причитаниями принялась благодарить Младу, а отец, рослый и крепкий мужчина с проседью в бороде, вгляделся в неё настороженно.
— Благодарствую, Соколик, за детей моих, — промолвил он. — Мать, собирай, что есть, на стол: надо гостя употчевать…
Хозяина звали Дружиной. Угощение не отличалось богатством: пироги да хмельная брага. Незаметно добавляя в свою кружку каплями отвар, Млада пила столько, сколько её угощали: отказываться было неудобно. Вместе с хозяином они здорово набрались. В глиняной плошке с маслом потрескивало пламя на фитиле, сумрак в углах таращился стоглазым взглядом, тени водили хороводы на стенах, а внутри у женщины-кошки засело что-то мучительно-едкое. Оно будто наматывало её душу на железный кулак, стремясь вывернуть наизнанку все мысли и чувства. Тоска по Дарёне неистово закогтила сердце… Слишком затянулось её пребывание здесь. Прочь, скорее прочь из этой проклятой земли, где хмарь — в каждом глотке воздуха и воды.
Хмель повис на ней, как камень на шее утопленника. Уже не прячась, Млада выпила ещё спасительного отвара. В баклажке его плескалось уже удручающе мало, хватить должно было на день — два, не более. Да и то, если пользоваться не расточительно.