— Милованушко, полно уж тебе зелье-то хлестать, — гнусаво бубнил он. — Негоже…
— Ты мне не указ, — грубо ответил развязно-хмельной голос начальника стражи.
— Пока владыки нет, я тут за старшого оставлен, — возразил Кощей.
— Ты хозяйством заведуешь да челядью, а я не твой холоп, я только князю подчиняюсь… Ступай прочь, Кощей, не замай! Не в твоём праве мной повелевать… А стража сама свою службу знает.
Ключник сокрушённо поцокал языком.
— Ты уж не гневайся, друг сердешный, только я всё государю доложу, как вернётся он. Негоже так.
— Да как хочешь, — хмыкнул Милован равнодушно и устало. — Мне всё едино. Вернётся ли князь-то? Вот в чём закавыка…
— С чего это он не должен возвернуться?
— А ты видал, кто его увёз?
— Государь сказал, что отлучка его недолгой будет.
— Эх… Ступай, Кощей. Не до тебя мне…
Радятко притаился в углу, позволив длинной и тощей фигуре ключника пройти. Ещё некоторое время он выжидал; прошедший мимо стражник не обратил на него никакого внимания. Раскаты грома слышались здесь отдалённо и глухо, гораздо громче стучало сердце мальчика.
Приотворив дверь, Радятко осторожно заглянул. Тусклый свет единственной лампы на миг заслонила чёрная тень, заставив мальчика вздрогнуть: это Милован, пьяно шатаясь, прошаркал ногами в угол и принялся с кряхтением раздвигать полы кафтана. Зажурчала струйка: начальник стражи справлял малую нужду в кувшин — поганил добрую посудину, в которой, вероятно, до этого содержался напиток, доведший его до нынешнего состояния. На столе стоял позолоченный жбан с крышкой и чарка. Под звук собственной струи Милован издавал протяжное скрипучее мычание.
Закончив, он поплёлся к столу. Сел, долго щурился на лампу в тяжёлом оцепенении, потом шевельнулся, наполнил чарку и выпил. Нечаянный скрип двери вонзился в грудь Радятко ледяной стрелой, и мальчик отпрянул, но бежать было поздно: Милован его заметил.
— Эй… Ты какого лешего тут шатаешься? Тебе положено спать! — хрипло проворчал он. И сплюнул: — Пёсье отродье…
Радятко не испытывал страха перед этим пьяным рыжебородым человеком в красном кафтане с блестящим воротником и золотыми галунами. Он презирал его, а язвительные слова вонзились в сердце раскалённым шипом. Гордость выпустила когти, заставив мальчика сжать кулаки, войти и ответить на злое незаслуженное оскорбление.
— Почто ты меня ругаешь, дядя Милован? Я тебе не отродье! — обиженно проговорил Радятко.
— Отродье и есть, — хмыкнул начальник стражи, вперив в мальчика мутный, окосевший взгляд сквозь щёточку светлых поросячьих ресниц. — Ещё и дерзкое на язык… Ты знаешь, что батяня твой — оборотень, Марушин пёс? М-м?
Душу Радятко накрыла горькая волна… Он не очень чётко помнил отца — только его сильные широкие плечи, большие тёплые руки и синие глаза. Смутным, болезненным сполохом встревожила гладь его памяти та ночь, когда отец пришёл с княжеской охоты раненым, два или три дня прятался в погребе, а потом… Матушка сказала, что он ушёл и вряд ли когда-либо вернётся. Почему — молчала, но Радятко видел раскуроченную, снесённую с петель дверь и огромный звериный след во дворе. Жуткая и печальная, звенящая тишина окружала дорогой его сердцу отцовский образ — глубокая, почти кладбищенская.
А Милован, выпив ещё и крякнув, добавил:
— Это он и приходил сюда… Что, не признал батюшку-то родного? Ага, едва ли его теперь узнаешь в этаком обличье… Но это он. Его оборотень на той охоте цапнул, вот он и стал таким. А ты — оборотнячье отродье. Топай отсюда!
Перед глазами Радятко встала фигура в чёрном… Холодные волчьи глаза на смуглом безбородом лице. Они с Малом сражались деревянными мечами против настоящего, а незнакомец клыкасто посмеивался и, отбиваясь, щадил и берёг их — старался не ранить. Как когда-то в детстве…
Самые первые мечи братьям выстругал отец, он же учил их ударам. Потом его не стало, и они сами делали себе деревянное оружие.
А потом ворвался этот чёрный человек с волчьими глазами и рыкнул матери: «Я не враг тебе! Помни: человек с корзиной».
Шатаясь, Радятко покинул каморку Милована, охваченный леденящей слабостью. Светильники на стенах дразнили его, насмешливо взирая со стороны, безумный голос ненастья звал броситься в объятия ветра и дождя, проёмы окон казались удушающими ошейниками, не позволявшими полноценно вздохнуть. Дверь, комната, испуганное лицо младшего брата. Подушка…