Проясняющим разум и бодрящим душу потоком на голову ей пролился ковш спасительной холодной воды. Дурнота немного отступила, а вот руки Северги продолжали бесчинствовать. Под непреодолимым нажимом спина Жданы коснулась подстилки на полке, а сверху её придавила ласково рычащая Северга, облепленная извилистыми змеями чёрных прядей.
— Княгиня, стань моей, — урчала она. — Пока гналась за тобой — разгорелась страстью… Хочу тебя! И плевала я на то, что там задумал мой зятёк, я ему клятвы не давала. Я умею женщин ублажать. Поверь мне, такого удовольствия ты ещё не получала! Задержимся хоть на пару деньков, побалуемся…
— Нет… Я в Белые горы еду, — прокряхтела Ждана, выскользнув-таки из-под неё и схватив оброненный веник. — И ты мне… не воспрепятствуешь! Вот тебе! Получи!
Обмакнув веник в кипяток, она принялась исступлённо нахлёстывать им белозубо хохочущую Севергу. Всю горькую злость, всю алую, как ядовитое волчье лыко, ненависть она вкладывала в удары — за Малину, за убитых мужиков, за губительную проволочку с лечением Яра… И вместе с тем она не смела причинить женщине-оборотню серьёзную боль — например, ошпарить или толкнуть на раскалённые камни. Сначала Северга должна была помочь Яру, который, пока она тут парилась, едва дышал сквозь заложенное горло. Хрипловатый бесовской хохоток ещё больше злил Ждану, и она хлестала всё нещаднее, до красных полос на коже.
Чья-то заботливая рука поставила на стол в предбаннике кувшин кваса; Ждане помнилось, что его не было здесь, когда они входили. Каким сладостным был первый глоток — на свирепую банную жажду! Сжав разгорячёнными ладонями приятно холодные глиняные бока сосуда, Ждана жадно напилась прямо из горлышка, следом за ней промочила пересохшее горло и Северга. Отдыхая после парилки, обе молчали, сушили и расчёсывали волосы подле пышущей жаром печки. Запах липового мочала и кваса от пальцев был до слёз родным, домашним, успокаивающим, но при виде Северги, чистившей доспехи и оружие от крови, на душу Жданы опускался стальной холодный панцирь тоски. Нагая фигура женщины-оборотня, опиравшаяся на меч, торжествующе возвышалась над ней.
За плетнём слышались женские причитания и детский рёв: это вдовы убитых Севергой мужиков оттуда оплакивали своих мужей, боясь зайти во двор. Некоторых совсем маленьких детишек было не видно из-за ограды, но их голоса достигали ушей Жданы, заставляя душу каменеть от боли. Ничем помочь им она не могла, не могла вернуть погибших отцов, лишь в ушах горестно отдавалось эхо слов Малины: «На беду вы пришли, гости драгоценные…»
— Сколько горя ты принесла сюда, Северга, — глухо промолвила Ждана. — Как тебя только земля носит…
— Это мужичьё никто не просил лезть ко мне и досаждать Дыму, — холодно ответила женщина-оборотень. И крикнула, обращаясь к бабам: — Ступайте прочь! Позже заберёте тела своих мужей, когда я уеду, а сейчас не докучайте своими воплями!
Горе порой побеждает страх, тёмным крылом осеняя душу и делая её безразличной к опасности. Одна из женщин, высокая, в расписных деревянных бусах, обмотанных вокруг гордой лебединой шеи, решительно двинулась во двор, таща за руки упирающихся и ревущих детей — мальчика и девочку, светловолосых и голубоглазых, похожих друг на друга как две капли воды. Встав перед Севергой, она устремила на неё застывший, безумный взгляд.
— Кормильца нашего погубила — руби и меня, вдову, и детушек наших! Нет нам жизни теперя!
Близняшки отчаянно ревели, прижимаясь к юбке, а Северга окинула их мать оценивающим взглядом. Красива, статна, свежа, ясноглаза — ещё не выцвела и не постарела от тяжёлой работы… А шея! Длинная, гладкая, молочной белизны, с гордо посаженной головой. Эта женщина выглядела лебёдушкой среди прочих серых утиц… Шагнув с крылечка бани, клыкастая всадница взяла вдову за подбородок и заглянула в её мутные, ошалелые от горя глаза, а потом вдруг крепко поцеловала в полнокровные, яркие губы. Отвязав от пояса кожаную мошну и вложив её в руку женщины, сказала:
— Ничем не могу помочь, могу только уплатить головщину[37]. Тут не всё, но больше у меня с собой нет. Возьми, сколько есть.
С коротким жалобным звяком мошна упала к ногам Северги, а вдова, сверкая глазами, отступила на шаг и ожесточённо плюнула.
— Не нужны мне твои деньги! Ими мужа не оживишь! — глухо процедила она. — Погубив его, ты нас всех погубила. Отняла у него жизнь — отправь и нас следом, чтобы нам не мыкаться на белом свете сиротами!
Северга даже не притронулась к рукояти своего меча. Пожав плечами, она подобрала мошну. На её лице была написана брезгливая скука.
— Ну, не хочешь — как хочешь, было бы предложено… Ступай, и без того довольно уже здесь кровопролития. С мужичьём воевать — не много чести. — И с этими словами она повернулась к женщине спиной, направляясь к дому.