Истекал второй день ожидания. Как бы Дарёна хотела, чтобы в миг встречи с матерью рядом с ней стояла Млада… Тогда она могла бы сказать: «Матушка, вот моя суженая, моя избранница. Прошу твоего благословения на нашу свадьбу». С мыслью о том, что синеглазая лесная сказка, мурлыча, свернётся рядом с ней на супружеском ложе и будет согревать её пушистым боком, девушка уже свыклась. Это казалось ей таким же естественным и правильным, как то, что солнце встаёт на востоке, а заходит на западе. Разлука с этими глазами, то льдисто-твёрдыми, как синие яхонты, то по-летнему глубокими и чистыми, как горная горечавка, стала для неё мучительнее, чем она предполагала. Дарёна скучала по ощущению тёплой мягкой шерсти под пальцами, по щекотному касанию обнюхивающей её усатой морды, по тяжести могучих широких лап. Лада… Да, это слово сладко ложилось в сердце и вёртким воробышком легко срывалось с языка, теперь она могла так назвать Младу. Вот только вернулась бы её любимая чёрная кошка с этого треклятого задания живой и здоровой!.. Мысль о том, что её может вдруг не стать, Дарёна отталкивала от себя со скорбным ужасом, как чёрный сгусток хмари. Бррр, нет, об этом лучше не думать.
Лучше думать о семье, с которой она скоро воссоединится. Радятко с Малом, должно быть, здорово выросли… От княгини Лесияры она узнала, что теперь у неё не двое братьев, а трое: мать стала-таки женой Вранокрыла… Стала, но приняла правильное, по разумению Дарёны, решение от него убежать. В Белых горах её ждал тёплый приём: при избушке-зимовье уже второй день поддерживалась горячей баня, чтобы гости могли сразу же по приезде прогреться и очиститься от ошмётков хмари, а на печи настаивался отвар яснень-травы. Для бани был заготовлен можжевельник, срезанный подле ближайшего святилища Лалады — особого места силы, где проводились обряды посвящения, а воду взяли из ключа, бившего в Лаладиной пещере. Такое сочетание средств смывало хмарь любой густоты и снаружи, и изнутри. Но самыми тёплыми были глаза Лесияры, блестевшие ярче прекраснейших самоцветов, когда она самолично заботилась о необходимом для встречи, проверяя всё, вплоть до последней веточки можжевельника. В этой рачительности сквозили нежность и волнение, которые княгине удавалось прятать от всех, кроме Дарёны, знавшей историю её знакомства со своей матерью.
Стоило девушке обратиться мыслями к Лесияре, как та вышла из низенького лесного домика, сложенного из толстых брёвен. В её глазах, осенённых грустной синевой сумерек, читалась тревога.
— Где же они? — вздохнула правительница женщин-кошек, вглядываясь в тёмные верхушки сосен. — Ждана сказала — два дня… Видимо, что-то их задержало. Ладно, будем ждать. Эх… — Княгиня набрала воздуха в грудь, медленно выдохнула. — Тишина-то какая здесь… Пойдём, Дарёнушка, поздно уже. Устала ты, наверно?
Вечерняя тишина и правда насквозь пропитала лес — колдовская, пронизывающе-зябкая. Если б можно было забраться на верхушку одной из этих молчаливых сосен и поглядеть, не едут ли матушка с братьями!.. Тревога беспокойным зверьком совала нос во все уголки души и не давала Дарёне покоя. Впрочем, дозорные уже и так смотрели, да не с деревьев, а повыше — с гор, и должны были сообщить княгине, как только что-то увидят.
Повинуясь ласково легшей на плечо руке Лесияры, Дарёна вернулась в домик, в густое, смолистое тепло протопленной сосновыми дровами печки. Домик состоял из единственной комнаты, которая могла служить и кухней, и спальней, и горницей. Посередине — стол, в отгороженном занавеской углу находилась походная постель княгини, в сенях на мягкой куче соломы устроились слуги, закутавшись в шерстяные дорожные одеяла, а обширные полати были застелены пуховыми перинами и такими же одеялами — для Жданы и детей.
— Ложись на моё место, мне всё равно не до сна, — сказала княгиня.
За занавеской Дарёна разделась до рубашки и забралась под одеяло. Постель владычицы Белых гор оказалась самой простой: и подушка, и тюфяк были набиты соломой вперемешку с душистыми травами и сушёными цветами, источавшими светлый, летне-медовый запах. Улеглась Дарёна не сразу: сперва сидела, уютно грея ноги под лоскутным одеялом и расчёсывая распущенные волосы, после вновь заплела косу и только потом коснулась головой подушки…
…И будто выпорхнула невесомой бабочкой из своего тела, взвившись на высоту птичьего полёта. От холодящей, головокружительной скорости хотелось кричать, но у души не было голоса, и Дарёна летела на широких, орлиных крыльях восторга, который, впрочем, скоро сменился звенящей тревогой. Широко распахнутым взглядом Дарёна обнимала сумрачную дорогу и окрестности — спящее поле и неподвижное, тёмное сосновое воинство, пока не заметила чёрную движущуюся точку… Похолодев от радости, девушка ринулась к ней: так и есть, повозка! Матушка, братья! Но что это?.. Кто правил четвёркой лошадей? Желтоглазое чудовище, волколак, по-человечески сидевший на козлах и державший в когтистых руках-лапах вожжи… Всполошённой птицей Дарёна отпрянула, но смутное узнавание горько пронзило душу. Кажется, она знала этого зверочеловека с оскаленным частоколом острых зубов… Но откуда?