— Цветанка… Она звала меня. Хотела, чтоб я бежала отсюда. У неё были звериные глаза и когти… А в кустах… кто-то смотрел. Не человек…
Она рассказала всё. Радимира выслушала молча, задумчиво и сурово сжав губы, а после, положив девушке на голову сильную тяжёлую руку, молвила:
— Не верь. Это Марушин морок. Холод во сне чувствовала?
— Да, — пробормотала Дарёна, ещё дрожа в надёжных объятиях Млады.
Радимира кивнула.
— Морок, — повторила она. — Не верь ни одному слову, Белых гор не покидай.
К глазам Дарёны подступили слёзы. А ведь этот сон давал ей надежду, что подруга спаслась, пусть и стала такой жуткой… Снова сердце рухнуло в глубокий омут горечи и тоски.
— Так Цветанка жива или… — начала она и осеклась, придавленная взглядом серых глаз.
Ничего не ответила Радимира… Только погладила девушку по голове и сказала Младе:
— Не выпускай оружия из рук и будь начеку.
Млада наклонила голову в знак подчинения. И спросила:
— Госпожа, ты благословишь нас?
Радимира озадаченно потёрла подбородок.
— Не самое подходящее время сейчас для таких дел, сама понимаешь. Ну да ладно… Боюсь, моего разрешения будет мало: случай особый. Придётся тебе с этим к самой княгине идти… — И, блеснув искорками усмешки в глубине глаз, добавила: — Да и девушка тебе пока ничего не ответила.
Алые птицы на рушнике клевали смородину… Точно так же, как они делали это у Дарёны дома — на полотенцах, которые вышивала мама.
_______________________
6 зарукавье — расшитый, украшенный драгоценностями нарукавник у старинных платьев, наподобие манжеты
7 смарагд — изумруд
8 червец — красный гранат
9 топаз — одно из старинных названий топаза
10 адамант — устар. название алмаза
11 поляница — женщина-воин, богатырша
12 лада (-о) — любимая (-ый) (обращение к супруге/у, возлюбленной/ому)
13 поприще — здесь: расстояние, измеряемое одним днём пешего пути, около 20 км.
14 явр — аир болотный
15 накосник — украшение, прикрепляющееся к концу косы
— 4. Наследник. Голубоглазая судьба
Много серебристых нитей вплело горе в косы Жданы. Искусным мастером оно показало себя: теперь не нашлось бы такого средства, чтобы вернуть волосам женщины их прежний цвет… Но и седая она оставалась прекрасной: осеннее солнце сияло в её глубоких глазах, делая их похожими на хрусталь-смазень[16]. Под ресницами навеки поселилась тоска, которую не прогоняла даже улыбка. Впрочем, последняя стала совсем редкой гостьей на её лице.
Позднеспелые яблоки, лаская душу щемяще-грустным ароматом, склонялись в руки Жданы с отягощённых веток… Сорвав два, женщина окликнула игравших неподалёку сыновей:
— Радятушка! Мал! Хотите яблочек наливных? Идите скорее, я вас угощу!
Братья-погодки сражались на деревянных мечах, и в пылу боя им было не до того. Вдыхая тонкий, сжимающий сердце запах от прохладной, жёлтой с румянцем яблочной кожицы, Ждана с грустной улыбкой в глазах смотрела на сыновей. Мальчики год от года всё больше походили на Добродана: такие же русоволосые, светлоглазые, красивые, они своими упрямыми взглядами и по-отцовски сильными очертаниями подбородков пронзали душу матери напоминанием о пропавшем без вести муже.
Княжеский сад своей оградой из частокола замыкал её золотую клетку. Бродя здесь по дорожкам и собирая пучки из резных красно-жёлтых листьев орешника, Ждана тосковала по вольным берегам реки, по шепчущей берёзовой роще… Не знала она, что её скиталица-дочь Дарёна, вернувшись однажды в родные места и увидев их заброшенный дом, решила, что матери нет в живых. А мать не только была жива, но и переселилась вместе с младшими детьми в усадьбу князя Вранокрыла.
Цена, которую Ждана заплатила за то, чтобы смертную казнь дочери заменили на изгнание, не осталась без последствий: спустя положенный срок, в весеннем месяце снегогоне[17], родился мальчик. Только Радятко и Мал удерживали женщину от рокового шага… Она не могла уйти из этого мира, покинув детей на произвол судьбы, а потому продолжала жить, пусть и обесчещенная князем. Девять месяцев она носила его дитя, почти не выходя из дома, дабы не слушать сплетен, а когда ребёнок родился, князь пришёл к ней сам. Окутанный сырым вечерним сумраком, в чёрной, богато расшитой серебром и отороченной мехом однорядке, надетой внакидку, он казался олицетворением тьмы. Сидя во главе стола, на месте, которое когда-то занимал Добродан, он долго молчал и тяжело сверлил Ждану ночной тьмой взгляда, потом попросил кваса. Ждана только подала знак, и горничная девушка поднесла высокому гостю кружку пенистого, ядрёного напитка. Отведав его и утерев усы, князь одобрительно чмокнул: