А из комнаты Яра вдруг донёсся плач, и Ждана мгновенно подобралась, как кошка, готовая к прыжку. Голос её ребёнка разом отменил всё: и горечь, и страх, и боль, и тоску, и растерянность. Забыв и о Вуке, и о Маруше, и о Вранокрыле, она бросилась на этот звук. И что предстало её взгляду? Дверь на гульбище была распахнута настежь, Яр сидел в постели и громко плакал, размазывая слёзы кулачками, а над ним склонился обладатель волосатой хари, напугавшей Ждану в беседке. Забавляясь страхом малыша, он двумя когтистыми пальцами дразнил его:
— Утю-тю!
Три щекастые няньки, сбившись на лавке в кучку, уставились на волосатого остекленелыми глазами, точно тот высосал из них весь разум. Недолго думая, Ждана схватила кочергу и съездила ею по обтянутой чёрным кафтаном спине раз, потом второй, а на третьем замахе кочерга оказалась крепко зажатой в руке волосатого. Ему ничего не стоило вырвать её у Жданы и согнуть в дугу со зверским рёвом.
— Хватит, Рыкун, — раздался холодный голос Вука. — Делать тебе больше нечего? Ступай отсюда!
Скаля клыки и ворча, тот выскользнул в открытую дверь. Ждана отвесила по откормленным щекам нянек несколько звонких хлопков, и те, приходя в себя, заморгали. Увидев незнакомца в чёрном и плачущего княжича, испуганно закудахтали, заохали.
— Ш-ш, — зашептала Ждана, прижимая к себе, гладя и целуя сына.
Вук, усмехнувшись, проговорил:
— А ты смелая… И морок тебя не берёт, как остальных.
Ждана откинула широкий колоколообразный рукав летника и показала белогорскую вышивку на рубашке — петушков, клюющих смородину под лучами солнца. Не забывая уроков Зорицы, она и здесь, в землях, накрытых «колпаком» владычества Маруши, тайком продолжала вплетать в узоры силу и тепло Лалады, хоть и только на исподней одежде и белье, которое доверяла стирать одной-единственной, немой с рождения служанке. Делая это, она рисковала жизнью: после того, как далёкий пращур Вранокрыла присягнул на верность Маруше, вот уже не один век такие рисунки в Воронецком княжестве искоренялись кровью и мечом. По сёлам и городам рыскали особые соглядатаи, следившие за внешним видом жителей и наделённые полномочиями казнить на месте за неподобающую вышивку. При Вранокрыле, правда, уже не требовалось никого казнить: давно никто не осмеливался рисковать головой из-за вышитого петуха или солнца. Ждане довелось слышать лишь страшные рассказы о том, как облачённые в чёрную одежду всадники на чёрных конях рубили людям головы, не сходя с седла. Сама Ждана только пару раз видела их, отделавшись холодными мурашками вдоль спины. То ли они так лениво исполняли свои обязанности, то ли сам князь не слишком ревностно чтил Марушу… Настолько не ревностно, что однажды дерзнул травить Марушиного пса на охоте, а также пытался добыть белогорскую деву для укрепления своего рода. Да, похоже, у Маруши были причины быть им недовольной.
Показывая рукав рубашки, Ждана закрыла им вздрагивавшего от всхлипов Яра. Верхняя губа Вука чуть дёрнулась, приоткрыв клыки, он отступил на шаг.
— И вышивальщица ты искусная, — процедил он.
На шум и голоса вбежали сыновья — босиком, в одних рубашках, с деревянными мечами. Радятко — впереди, с грозно и решительно сдвинутыми бровями, следом за старшим братом — Мал, готовый во всём следовать его примеру. Увидев заплаканного Яра и мать, закрывавшую его рукой, они, конечно, приняли незнакомца в чёрном за врага.
— А ну, пошёл прочь! — закричал Радятко, смело бросаясь на Вука. — Никто не смеет обижать матушку и Яра! Ты за это поплатишься, негодяй!
Воодушевлённый его примером, Мал присоединился, и вдвоём они принялись колотить Вука мечами. Большого вреда, кроме боли, от их игрушечного оружия не было, да и удары особенной силой пока не отличались, и Вук, увёртываясь, только клыкасто смеялся. А потом с ледяным лязгом выхватил из ножен свой меч — самый настоящий…
— Нет! — истошно закричала Ждана. — Стража!
Никто не откликался на её призыв. В княжеской усадьбе было полно охраны, но сейчас все словно уснули или умерли… Только няньки кудахтали и вжимались в стенку. Мал при виде огромного сверкающего клинка растерялся и отступил, но Радятко не дрогнул — бесстрашно бросился с деревяшкой против настоящего смертоносного оружия. Впрочем, серьёзным этот поединок не был — по крайней мере, со стороны Вука. Посмеиваясь и увлечённо блестя жутковатыми искорками в глазах, он лишь заслонялся своим мечом от ударов. А между тем минутная робость Мала закончилась: он не мог оставить брата в беде. Изловчившись, он больно ударил Вука по голени, и тот, охнув, захромал.