Лесияра велела ему замолчать и сказала Ждане «прощай». Более страшного слова она не произносила в своей жизни… Но она считала, что поступает правильно. Девушке предстояла свадьба, а княгиня была тверда в решении сохранить верность своей яблоньке.
Она закрылась от Жданы, стараясь загружать себя делами так, чтобы от усталости проваливаться в пустую черноту сна без сновидений, а то иногда и вовсе не спала ночью, бродя по горам кошкой с белым брюхом и спиной цвета спелой ржи. Но однажды до её слуха донёсся знакомый голос, звавший её по имени — как бы издалека, жалобно и горестно. Тут же пошёл дождь, а к Лесияре вернулся человеческий облик. Она узнавала местность — тот самый лес, в котором они со Жданой расстались. Значит, всё-таки уснула… А девушка быстро училась: теперь она не просто проникла в сновидение, а воссоздала последний сон, в котором они виделись. Конечно, она делала всё по наитию: никто её этому, скорее всего, не учил. Возможно, волшебство кольца… Да и жизнь среди дочерей Лалады даром не проходит: с кем поведёшься…
Ждана лежала в мокрой траве у ног княгини, похудевшая и осунувшаяся, со сверкающими глазами и розовыми пятнами лихорадочного румянца на скулах. Дотронувшись до неё, Лесияра едва не обожглась: у девушки был сильнейший жар. Миг — и стена, выстроенная ею вокруг сердца, рухнула. Прижимая Ждану к себе, княгиня истосковавшимися губами блуждала по её горячим векам и лбу, беспорядочно и жадно целуя мокрое от слёз и дождя лицо. С уст были готовы сорваться нежные слова, глупые ласковые прозвища; она чувствовала себя чуть ли не преступницей: стоило отгородиться от Жданы, как та заболела… «Не уберегла её», — казнилась Лесияра. Вместо того, чтобы защищать и заботиться — оттолкнула.
А Ждана, запрокинув мертвенно-голубоватое в блеске молний лицо, просила лишь одного слова. Одного-единственного, которого Лесияра не имела права говорить. Вместо слов она вливала в девушку исцеляющую силу Лалады, прогоняя хворь и этим, по сути, признаваясь в том, о чём так умоляла Ждана. Но та желала услышать. Глупенькая, неужели она сама не знала? Не чувствовала, не догадывалась, не видела? Зачем ей слова, если глаза, губы и объятия Лесияры не говорили — кричали об этом?
Она сказала это слово — на прощание.
В глаза жене было невыносимо больно смотреть, и княгиня на несколько дней отправилась на южные копи — всегда неспокойные из-за набегов степных кочевников, кангелов, с завидным упорством не оставлявших попыток награбить себе сверкающих богатств белогорской земли. Охрана копей раз за разом успешно гоняла горе-грабителей, но те возвращались, не учась на ошибках своих предшественников. В этот раз у них тоже ничего не вышло. Вернувшись домой, Лесияра сразу поспешила к супруге: в груди прохладно щекотало нехорошее предчувствие.
Златоцвета с грустной улыбкой уклонилась от поцелуя.
«Прости… Я заглянула в твой сон. Если любишь её — не отталкивай. Не ты этот свет зажигала, не тебе его и гасить. Это против законов Лалады».
И всё. Ни слёз, ни упрёков, ни крика. Лесияра как стояла, так и осела тающим сугробом — на колени, к ногам жены. Чувствуя, как кровь отливает от лица, она лишь покачала головой.
«Яблонька… Моя единственная. С ней не было ничего, только ты мне нужна. Её больше не будет, — глухо проговорила она. И добавила зачем-то: — Прости меня».
Златоцвета смотрела на неё с бесконечной ласковой печалью.
«Это не тебе решать, будет или нет, — вздохнула она. — Устала я что-то, государыня моя… Хочу лечь пораньше, прости».
«Злата! — Княгиня сжала податливые, прохладные руки, прильнула к ним губами. — Я останусь верной тебе. Мы с тобою — половинки, только я и ты. Третьей здесь не место. Это было лишь наваждение, и оно прошло, милая. Ты — моя яблонька и всегда ею будешь».
В глазах Златоцветы тихо сиял тёплый, вечерний свет.
«Будь лишь верной Лаладе, — сказала она, касаясь пальцами волос княгини. — А теперь позволь мне остаться одной. Утомилась я, хочу лечь».
Таков был её ответ и в следующий раз: «Устала, хочу лечь одна». С печалью в глазах Златоцвета отказывала Лесияре, и та, мучимая чувством вины, не смела настаивать. Ни единого упрёка не слышала она из уст супруги, но и былой близости между ними не стало. Во всём Златоцвета оставалась прежней верной и ласковой подругой, кроме одного — супружеского ложа, хотя княгиня не оскверняла его плотской связью — она даже поцеловала-то Ждану всего один раз наяву. А сны… Считать ли их изменой?
Как бы то ни было, отказываясь разделить с княгиней ложе, Златоцвета не получала больше и омоложения. Не будучи белогорской девой по рождению, она нуждалась в живительной силе Лалады, которой делилась с ней Лесияра, дабы поддерживать её молодость, здоровье и красоту так долго, насколько это возможно. Без такой поддержки природа начала брать своё очень быстро: не прошло и пары месяцев, как в волосах Златоцветы заблестели первые серебряные нити, а возле глаз пролегла мелкая сеточка морщин. После долгого непрерывного лета осень вступала в свои права, навёрстывая упущенное с пугающей скоростью.